Замужняя невеста - Лариса Кондрашова

Он сердито вырвал руку и высокомерно проговорил:

— Это пройдет.

— Вот когда пройдет, тогда и поговорим. — Она зевнула в кулак. — Идите, господин подполковник — или вас лишили звания? — и не мешайте мне спать.

Это получилось у нее совсем грубо, но она и в самом деле злилась. Она, видите ли, не с теми людьми общается! С врачом, который купил себе титул графа. С художником из простолюдинов, который рисует богатых купцов. А кто такой Леонид Разумовский? Тоже граф, но во втором поколении. Тогда и Соне в свое время не надо было бы с ним общаться, потому что ее княжеский род уходит в такую глубину веков, что по сравнению с ним Разумовские — так, нувориши, да и только…

И потом, как выяснилось, Леонид совершенно лишен чувства благодарности. Или он считает, что Соня, рискуя собой, обязана была спасти его из рабства?

Он даже не поинтересовался, как это ей удалось. Совершенно посторонний человек, художник Пабло Риччи, и то больше самого спасенного вникал во все подробности. И все ахал восхищенно. Соне это было приятно. Правда, воспользоваться «звездочками» пришлось Мари, но идея‑то принадлежала Соне. И вряд ли у нее получилось бы хуже.

Пабло даже попросил у нее на время один сюрикен. И взял с нее слово, что Соня покажет, как им пользоваться.

Пользоваться. Вначале Соня тоже думала, что это просто. Но потом, еще в доме де Мулена, метнула раз, другой — «звездочки» лететь не хотели. Несколько дней билась. Терпела недовольство командора. И его крики: «Закручивай! Закручивай!»

Руку при метании нужно было держать особым образом. Чтобы сюрикен в воздухе несколько раз переворачивался.

Да что там, какая‑то маленькая «звездочка», например с загнутыми внутрь концами, могла использоваться как наконечник гарпуна. Бросил, зацепил и тащи. Интересно, знают местные воры о таком нехитром приспособлении? Или сюрикен с четырьмя гранями — у Сони пока такого нет, но если понадобится… С его помощью можно перерубить даже толстую веревку или вспороть какой‑нибудь тюк…

Глядя в ее глаза, Риччи тогда и сам завелся. Понял в момент ее возбуждение, с каким Соня представляла себе возможности этого хитрого оружия.

И это она еще не все ему рассказала. Например, о шляпе крестьянина. Это тайное оружие использовалось в Китае. Остро отточенное лезвие в виде полукруга крепилось к полям самой невинной на вид шляпы из рисовой соломы и при необходимости могло снести голову непрошеным гостям…

Правда, о занятиях с Жюстеном Соня редко вспоминала, потому что оказалась не слишком способной. А может, еще и потому, что на учебе всегда присутствовал Арно де Мулен и Соня стеснялась, когда он смотрел на нее такими внимательными глазами.

Жюстен советовал ей представлять, что командора рядом нет, но у Сони ничего не получалось. Несколько раз они все же ухитрились избежать присутствия старого рыцаря, когда его призывали какие‑то другие дела, и тогда дело шло куда быстрее. По крайней мере, по отзыву своего второго учителя, Соня научилась главному: использовать вес предполагаемого противника против него самого…

Разумовский почувствовал, что мыслями Соня от него сейчас далеко, и разозлился: когда‑то она таяла от одного его прикосновения, а сейчас, общаясь со всяким сбродом, потеряла аристократическую тонкость. Огрубела. Но тогда чего он с нею церемонится? Чего пытается, как прежде, осторожничать? Рука раба у него, видите ли! А какая рука у этого лекаришки, который вьется вокруг нее? Чего, скажите на милость, Софья его за собой таскает?

Сбежала из дома… Кстати, а почему она сбежала из дома? Почему бродит одна по свету, будто какой пилигрим? И это девушка из хорошей семьи!

Да и девушка ли она? Вряд ли ей удалось сохранить в неприкосновенности то, что делало ее такой привлекательной в глазах будущего мужа. Разве может непорочная девица лежать перед мужчиной в такой позе?!

Увлекшись мысленными обвинениями в адрес Сони, Леонид и не подумал о том, что сам не поинтересовался, как она попала за границу. На корабль. В Испанию, где у нее, оказывается, есть собственный особняк. Уж не нашла ли она во Франции золото, о котором грезила прежде?

Нет, не смогла бы. Всю жизнь сидеть сиднем подле маменьки, ничего не видеть и не знать, и вдруг совершить такое… Если князья Астаховы и были когда‑то богаты и знатны, то теперь от их знатности остался только пшик. Нечего Софье Николаевне изображать из себя неизвестно кого!

— Леонид, ты мешаешь мне спать, — опять сказала Соня неприятным, раздраженным голосом.

Это было последней каплей, которая переполнила чашу терпения Разумовского. Он на нее набросился.

То есть это он подумал, что набросился. На самом деле случилось невероятное. Соня вроде ему поддалась, вроде расслабилась, приняла как должное его право сильного, а когда он склонился над нею, вдруг согнула обе ноги и ударила ими его в грудь. От неожиданности Леонид отлетел к противоположной стене и ударился об нее спиной. Причем приложился как следует.

Когда он, невольно покряхтывая, поднялся, Соня стояла перед ним, одетая в юбку поверх какой‑то грубой нижней рубахи. Причем она так стояла… Разумовский даже не сразу подобрал слова, чтобы это объяснить… Опасно стояла. Как будто теперь ОНА собиралась на него напасть. А если и не напасть, то нападение достойно отразить. Причем поза у нее была расслабленная обманчиво, ему ли, военному, не чувствовать это!

Что‑то было в ней угрожающее, нерусское, с чем Разумовский прежде не встречался. Тем более в женщинах. И он был почти уверен, что, попытайся опять повторить свою попытку, получит такой отпор, после чего ему останется только встать — то есть он именно представил себя беспомощно лежащим на полу — и уйти куда глаза глядят.

Идти ему было некуда. За то время, что он провел в качестве галерного раба, Леонид научился смиряться перед неумолимыми обстоятельствами. Как оказалось, прежнее в нем не умерло, а всего лишь на время уснуло, а при первом случае тут же подняло голову, потому он повел себя так неразумно. Даже глупо. Всегда считался знатоком женщин, умел смотреть им в глаза, улавливать малейшие оттенки настроения, а тут… Не понять самого главного!

— Прости меня, Соня, пожалуйста, прости! — сказал он покаянно и, она могла подумать, униженно.

И подумал: ей хотелось его унижения.

Но Соне этого вовсе не хотелось. Она в какой‑то момент даже испугалась того, что сделала. В ней тоже крепко сидели впитанные с молоком матери принципы и понятия. Она изменилась, но вовсе не так круто, как ему в какой‑то момент показалось.

Уже в последний момент он уловил растерянность в ее взгляде, а вовсе не торжество. И Разумовский этому обрадовался. Еще не все потеряно. У него есть шанс. Надо только на время отступить, отойти на заранее подготовленные позиции.

По‑хорошему у него и не было этих подготовленных позиций, но сейчас Леонид спешно их строил…

— Мне не спится, — простодушно пояснил он, — то, что я так… поторопился, всего лишь опьянение… свободой. Наверное, я хотел убедиться в том, что и в самом деле свободен настолько, что могу почувствовать вожделение к женщине, которую любил… Люблю.