Время дикой орхидеи - Николь Фосселер

При этом Георгина страдала от беременности, этот ребенок, казалось, истощал ее. Она стала бледной, лицо осунулось, щеки впали, волосы стали тусклыми и ломкими. Уродливая фигура, состоящая из огромного живота с тоненькими ручками и ножками. Как будто она носила под сердцем какого-то монстра, который пожирал ее изнутри и до последнего времени так бесновался у нее в утробе, что ее то и дело рвало.

У Гордона Финдли он не встречал понимания со своими подозрениями и своей тревогой; тот полностью передал дочь под опеку Семпаки, которая защищала свое верховенство зубами и когтями. Пол же, напротив, был бессилен, в конце концов, ведь он был всего лишь зятем, лишь вторым господином в доме, тем более что все это было женским делом.

Он поморщился и сделал еще глоток.

В то время как отношение Гордона Финдли к Полу Бигелоу снова стало почти прежним, иногда даже дружелюбнее, чем раньше, свою дочь он все еще не простил. Отец и дочь казались чужими людьми, случайно живущими под одной крышей, оба одинаково погруженные в себя и односложные в разговорах, оба одинаково непримиримые, и Полу тоже не удавалось быть посредником между ними.

Он никогда не спрашивал Георгину, кто был отцом ее ребенка; он и не хотел этого знать. Сингапур – город маленький, и слишком велика была опасность, что рано или поздно он столкнулся бы с мужчиной, который обрюхатил его жену, и потом, возможно, расквасил бы ему физиономию.

Изменить он бы все равно ничего не смог. Он знал, на что идет, когда решился просить Гордона Финдли о разговоре с глазу на глаз, и он получил то, что хотел.

Высокий, тонкий крик донесся до него сверху, и от муки, которая в нем слышалась, мороз пошел у него по коже.

Он нервно загасил сигару и опрокинул остаток виски в стакан; больше он не мог этого слышать.

Георгина тонула в кроваво-красном океане боли. Пылающей, грызущей боли, которая пожирала ее внутренности. Черным и тяжелым было тело младенца, который разрывал надвое ее лоно, грозя разломать ее тазовые кости. Волна за волной накатывали и отступали, раскаленные и насильственные; схватка за схваткой высасывали из ее мускулов силы, не продвигаясь на этом мучительном пути ни на шаг вперед.

Голоса повитухи Бетари, Семпаки и Картики, кудахчущие и воркующие над нею с ранних утренних часов, внезапно слились в возмущенное гоготанье, когда в комнате загремел непрошеный мужской голос.

– Все, хватит! Никаких возражений! Я в доме хозяин, и будет так, как я хочу!

Внезапная тишина наступила вместе с впадиной между волнами и позволила Георгине свободно вздохнуть, шорох дождя за окном дохнул на ее разгоряченное лицо живительной прохладой, от которой на глазах у нее выступили слезы.

– Георгина.

Сильная рука стиснула ее потные пальцы, и она заморгала. Небритое мужское лицо, бледное под загаром, рот напряжен, белки голубых глаз пронизаны красными жилками.

– Пол? – прошептала она протяжно и всхлипнула, содрогнувшись всем телом. – Пол.

– Я здесь, – выдавил он. – Я с тобой. Я не оставлю тебя одну, да?

Георгина хотела отрицательно помотать головой; но вместо этого кивнула и жалобно расплакалась.

– Все хорошо, – сказал он хриплым от бессилия голосом, и сжал ее ладонь.

Она ответила на это пожатие своей слабой рукой.

– Если я этого не переживу…

– Не говори глупостей, – перебил он и встал у изголовья кровати. – Переживешь, еще как переживешь.

Георгина проглатывала каждое второе слово. Прижавшись головой к широкой груди Пола, держась за его руку, она глубоко вздохнула и опрокинулась навзничь в красное море.

Рубашка прилипла к его телу, брюки тоже. Еще никогда Пол Бигелоу не чувствовал себя таким грязным, таким изнуренным, таким издерганным.

Сунув в карманы дрожащие, бессильные руки, усеянные красными полумесяцами и кровавыми царапинами, он стоял перед колыбелью, удивляясь тому, какой ребенок маленький. И какой огромный для такого тела, как у Георгины.

Это был мальчик, несомненно. Крепкий, с длинными конечностями, с оглушительно сильным голосом, которым он с самого начала рассеял все сомнения насчет того, кто в доме хозяин.

Теперь он лежал мирно, голенький, если не считать белой полоски ткани, обернутой вокруг его животика, крохотные пальчики сжаты в кулачки, которыми он боксировал воздух. Красное личико выглядело помятым, участки вокруг зажмуренных глаз припухли. Лицо, которое трогательным образом было еще таким юным и в то же время носило в себе вековечную мудрость.

Голова с густыми черными волосками поворачивалась туда и сюда, полные губки растянулись, и он лягнул ножкой воздух.

Улыбка дрогнула на губах Пола, но тут же погасла. Сдвинув брови, он тронул мальчика за ножку, потом за другую.

Горестное прищелкивание языком и шепот повитухи, взгляд, каким она обменялась с Семпакой, разом открыли ему смысл.

– Бедный малыш, – пробормотал он.

Это было потрясением – чувствовать в своих руках только что рожденного человечка. Его неукротимую жизненную силу и то, какими нежными и мягкими были его морщинистые ступни.

Переживание рождения, свидетелем которого он только что стал, раздавило его; могущество природы, брутальное, сводящее с ума и внушающее благоговение, которое заставило его чуть ли не стыдиться того, что он мужчина. Запах кислого пота и тяжелой, сладковатой крови, еще висевший в воздухе, парализовал его, и он чуть не задохнулся от внезапного страха, что не дорос до того, что перед ним лежало.

Спотыкаясь, он побрел прочь из комнаты, спустился вниз по лестнице и выбежал из дома. В вязкие желейные массы дождевого потока, которые удушающе пахли плесенью и выворачивали ему желудок.

Прямо у ступеней веранды он упал на колени, в жидкую грязь, и его рвало до тех пор, пока он не ощутил вкус желчи. Он кашлял и задыхался, подставляя лицо дождю, который промочил его до нитки.

– Идемте, туан. – Тощий Ах Тонг склонился к нему и стал поднимать его за подмышки. – Идемте в сухое место.

Мягко, но уверенно он повел его на веранду и усадил на верхнюю ступеньку.

– Погодите здесь, туан. Я сейчас вернусь.

Сопя и дрожа всем телом, Пол смотрел в пустоту, тер небритое лицо, вытирал рукавом пересохший рот.

Ах Тонг быстро вернулся, накрыл его плечи полотенцем, сел рядом с ним и протянул ему чашку дымящегося чая.

– Пейте осторожно. Очень горячий.

Чай был травяной и пряный, он смыл изо рта дурной вкус и прояснил голову.

– Спасибо, – сказал Пол между двумя глотками.

Ах Тонг лишь кивнул.

– Женщины в этом доме… – начал он через некоторое время и посмотрел вверх на козырек, с которого капал дождь. – Что-то странное с женщинами в этом доме. Долго веришь, что перед тобой порхающие бабочки. Переливчатые, нежные и хрупкие. А потом, в один прекрасный день, ничего не заподозрив перед этим, ты понимаешь, что на самом деле перед тобой дикие тигрицы. Которые, не дрогнув ни одной ресницей, могут вонзить тебе когти в тело и вырвать твое сердце.