Женщины его жизни - Звева Казати Модиньяни

Барон закрыл и виллу Сан-Лоренцо XVII века неподалеку от Монделло, истинный шедевр неоклассического стиля, хранивший память о роскоши прежних лет. Здесь вкусы его предков, упаднические и вычурные, нашли свое выражение в оформлении салонов росписями на сюжеты из «Освобожденного Иерусалима»[33]и многочисленными изображениями обильных плотью языческих богов.

Не желая участвовать в войне и стремясь избежать льстивых посулов со стороны местных фашистов, он укрылся вместе с Аннализой, принцессой Изгро и домочадцами в поместье Пьяцца-Армерины в надежде, что здесь по крайней мере можно будет тихо и мирно переждать, пока не стихнет буря. Он был глубоко убежден, что никакая война и никакая революция не способны изменить жизнь прекрасного и грозного, раздираемого противоречиями острова.

Он видел, как мужчины всех возрастов гибнут тысячами, и открыл свои закрома женщинам, детям и старикам, чтобы они не умерли с голоду. Пока он пережидал бурю, многие города были уничтожены бомбежками. Он коротал дни, охотясь в сопровождении Калоджеро Косты, найденыша, пригретого им из христианского милосердия, которого накоротке называл Кало. По вечерам в голубом салоне на первом этаже собирались гости: доктор Танино Наше, аптекарь Доменико Викари и Лучано Инсолья, профессор литературы из Энны. Они играли в рамс и беседовали.

– Дорогой барон, – говорил доктор, – бароны Фарра голодают. «Друзья друзей»[34]экспроприировали их последнее имение: четыреста двадцать шесть трупов.

– Вам повезло, ваша светлость, – вмешался аптекарь. – Ваши крестьяне порой забывают платить пошлину натурой и деньгами, но относятся к вам с уважением.

– Доктор[35]Викари, – уточнил барон, – крестьяне меня уважают, потому что я больше времени провел в деревне, чем в городе. Другие же стали вилять хвостом перед властями. Многие разорились, расточив впустую свои капиталы. Путешествия, женщины, кареты, карты. Мы, ничуть не смущаясь, рассказываем анекдот о дворянине, который поджег купюру в тысячу лир, чтобы помочь приятелю собрать рассыпанную мелочь.

– Прелестно! – смеялся доктор Наше.

– Преступно! – Джузеппе Сайева гневно стучал кулаком по столу. – Поистине криминальный идиотизм.

– Извините, – оправдывался врач. – Я имел в виду эпизод сам по себе. Конечно, если рассматривать его в должном свете, это совсем другое дело.

– Многие поколения уже не помнят ни цвета, ни запаха нашей земли. – Барон брал карту, поместив ее в веер тех, что держал в руке, и сбрасывал другую. – Пусть в земле копается Мастер дон Джезуальдо[36], пока сами они в городе лижут задницу мафии и фашистам. Это добром не кончится.

– Мой ход, – говорил профессор Инсолья, упорно не желавший принимать участие в политической дискуссии и высказывать свое мнение о войне. – У меня три без одной.

– А у меня партия, – неожиданно объявлял барон, выкладывая карты на стол.

В этот момент в салоне обычно появлялась принцесса Изгро. Следом за ней Аннина вносила поднос с горячим мандариновым пуншем или прохладным лимонным шербетом, в зависимости от времени года.

Принцессе было уже за сорок, но она была полна кокетства и носила платья со смелым вырезом, открывая все еще привлекательную грудь. Мужчины поднимались и приветствовали ее, почтительно целуя руку. Барон пользовался случаем задержать взгляд на откровенном декольте, принцесса была от этого в восторге.

Аннина скромно удалялась, а она оставалась поболтать с мужчинами. Присутствие женщины в мужском обществе на Сицилии, долго жившей под мавританским владычеством и все еще хранившей традиции Средневековья, могло бы показаться скандальным, если бы речь шла о любой другой женщине, но обладавшая современными взглядами и лишенная предрассудков принцесса Изгро ди Монте-Фальконе сумела стать приятным исключением из общего правила. В конце концов регулярное вторжение женского начала превратилось в милую привычку, и вечер считался бы незавершенным, не почти она его своим любезным присутствием.

В этот вечер, как всегда, попрощавшись с друзьями, Джузеппе Сайева прошел в библиотеку, намереваясь провести часок-другой в обществе любимых авторов: Вольтера, Руссо и прежде всего Монтеня.

Он размышлял о том, что мир – это вечная суета, когда услышал негромкий стук в дверь и понял, что это Кало.

– Входи, сынок, – сказал он.

Кало был одет как обычно: коричневые вельветовые в рубчик штаны, белая рубашка с закатанными рукавами и желтый шейный платок. Он был необычайно серьезен.

– Ваша светлость, – начал он, – мне нужно с вами поговорить.

– Садись, – пригласил барон, указывая на кресло возле письменного стола.

В этот час Кало Коста обычно спал или согревал постель Стеллины Патерно, хорошенькой крестьянской вдовушки, бросившей ради любви к нему вызов общественному мнению.

– Сегодня ночью будет заваруха в районе Джелы, – сообщил юноша.

– Какая заваруха? – спросил барон.

– Англичане и американцы придут нас освобождать.

Барон чуть было не спросил: «А ты откуда знаешь?» – но вовремя спохватился.

Уже много месяцев даже воробьи на крышах чирикали о союзнических подводных лодках, курсирующих у побережья, об американских агентах, якобы высадившихся на остров. Барон делал вид, что ничего не знает, но в действительности не упускал из виду ни единой подробности. Связь с союзниками держала мафия: она уцелела от гонений фашистов и продолжала действовать. Высадка союзников была для нее тузом в рукаве, пропуском к власти в новой послевоенной жизни.

Принц Саверио ди Бельмонте из Палермо, побывавший у него с визитом несколько месяцев назад, поделился с ним своими страхами. Здесь же, в библиотеке, закрыв за собой дверь, тихим шепотом и перейдя из предосторожности на английский, принц сказал ему:

– Власть ускользает из наших рук, Пеппино. Аристократии на этом острове пришел конец. Появится новый правящий класс – мафия. Они заберут наши дворцы, наши поместья, наши привилегии.

– Которыми мы пользовались, чтобы показать, до какой степени бесстыдства докатились, – возмутился старый барон. – Как бы то ни было, тем из нас, кто этого достоин, останется наша культура. У новых хозяев нет даже капли крестьянского самоуважения, свойственного Мастеру дону Джезуальдо.

– Культура – дело наживное, – стоял на своем принц. – Дай им только срок. Они пошлют своих детей учиться в американских университетах, одеваться будут в Лондоне, развлекаться в Париже и жить в наших палаццо…