Снова домой - Кристин Ханна

В доме послышался какой-то неясный шум, затем белая, безо всяких украшений, дверь распахнулась. На пороге стоял худощавый, сутулый старик. Увидев гостя, он широко улыбнулся.

– А, здравствуйте, отец Фрэнсис! Входите, входите. – И старик отошел чуть в сторону, приглашая пройти.

Фрэнсис шагнул в прохладный дом. Первое, на что он сразу же обратил внимание, был запах: затхлый запах, какой бывает в домах, где не слишком часто убираются, где крыша так же настоятельно требует починки, как и запущенный розовый сад. Пройдя небольшой темноватый холл, Фрэнсис почти сразу попал в овальную гостиную, украшенную тремя – выходящими на разные стороны – некогда красивыми лепными арками. Множество семейных портретов, подернутых пылью, криво висели на гвоздях. Среди портретов были также и старые школьные фотографии детей, которые давно уже выросли и у которых сейчас были свои дети. Старенький телевизор стоял в углу, издавая хриплые и глухие, как из глубокого колодца, звуки.

Еще в прошлом году эту комнату украшали великолепной работы кушетка викторианской эпохи и красивый стол. Сейчас ни того, ни другого не было. На их месте стояла теперь металлическая, похожая на больничную кровать, а в углу пылилось инвалидное кресло.

Но оно было уже ненужным.

Фрэнсис снова пожалел, что пришел сюда, в этот скорбный мирок.

– Здравствуйте, – только и смог произнести он, чувствуя ком в горле.

Старик взглянул ему в глаза, лицо его было бледно и как будто измято. Фрэнсис припомнил, как выглядел этот человек много лет назад: теперь от когда-то крепкого мужчины остались одни только глаза. Раньше этот человек постоянно улыбался, и даже когда совершалось таинство причастия, ему бывало не так просто стереть улыбку с лица. Приходя на исповедь к Фрэнсису, он вечно шутил, рассказывая какой-нибудь свой «грех». Отец Фрэнсис не мог не усмехнуться за перегородкой исповедальни. «Благословите меня, святой отец, я положил тунца в куриный салат».

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить, святой отец? – спросил Фиорелли голосом, исполненным уважения. На его лице не было и следа улыбки.

Фрэнсис отрицательно покачал головой, положив руку на плечо старика, и сразу же почувствовал, каким худым и высохшим он сделался.

– Нет, спасибо, Эдвард. Как у нее дела сегодня?

Эдвард вновь посмотрел на Фрэнсиса, и тому показалось, что бледные щеки старика как-то еще больше ввалились, на лице появились новые морщины.

– Не скажу, что уж очень хорошо.

Фрэнсис подошел к постели и уселся на стоявший рядом скрипучий деревянный стул. Коленями он неосторожно, с глухим стуком ударился о металлическую раму кровати.

Лежавшая в постели женщина, Илия Фиорелли, медленно открыла глаза. Увидев святого отца, она улыбнулась.

– Отец Фрэнсис!

Эдвард сел у кровати с другой стороны и взял своей старческой, скрюченной рукой руку жены.

– Я так и думала, что вы сегодня заглянете, – прошептала Илия. Она хотела было добавить еще что-то, но приступ кашля прервал ее слова.

Фрэнсис посмотрел на бледное лицо старой женщины, обрамленное седыми, тщательно убранными волосами. Он взял другую ее руку, тонкую, почти невесомую, и дружески сжал ее.

Ее водянисто-голубые глаза спокойно смотрели на священника. Даже сейчас, когда она доживала последние свои дни на земле и когда единственным содержанием ее жизни сделалась все усиливающаяся боль, – от нее исходила совершенно особенная, мягкая доброта, всегда умилявшая Фрэнсиса.

– Благословите меня, святой отец, я согрешила. Она произнесла эти слова так мягко, так тихо, что ему пришлось нагнуться к ней, чтобы расслышать.

– С тех пор как я исповедовалась последний раз, прошло уже две недели. Я согрешила тем, что...

Фрэнсис прикрыл глаза, стараясь проглотить комок в горле. «Когда же ты в последний раз грешила, Илия, когда было такое?..»

Как Господь, будь благословенно в веках его имя, смог привести к такому жалкому концу эту женщину?! Она так любила всех, в жизни своей не причинила зла ни единой живой душе! Всегда помогала другим, заботилась о других и вот теперь лежит без сил, и раковая опухоль пожирает ее кости изнутри.

А что же будет делать Эдвард, ее муж, которому сейчас шестьдесят семь лет, после ее смерти?! Как сможет он жить в доме, созданном руками его жены?

– Эдвард, – мягко обратилась она к мужу, – сделай отцу Фрэнсису чашку чая.

Эдвард выпустил руку жены и медленно побрел на кухню.

Она подождала, пока он закроет кухонную дверь, и только потом заговорила:

– Святой отец... – начала она, сжав руку Фрэнсиса. – Я так переживаю за него, святой отец. В последнее время у него иногда бывает такое выражение лица... Он не готов остаться в одиночестве, без меня.

Фрэнсис легонько коснулся пальцами ее морщинистой щеки.

– Я помогу ему, Илия. Я буду с ним, если понадобится.

– Я уже скоро уйду... Боль такая... – Слезы потекли у нее по вискам на подушки, пальцы еще сильнее сжали его руку. – Пожалуйста, святой отец, позаботьтесь о нем. Пожалуйста...

Фрэнсис вытер мокрую дорожку от слезы у нее на щеке, попытался улыбнуться.

– Господь не оставит Эдварда, а Он может быть гораздо лучшей поддержкой, чем я. У Господа всегда... «Есть замысел...» – хотел было сказать Фрэнсис.

Хотел сказать, но не смог заставить себя произнести эти слова. Он говорил их тысячи раз в своей жизни и верил в то, что говорил, а вот сейчас просто не смог. Нужно было найти другие слова, такие, которые хоть немного могли бы унять боль этой добрейшей женщины. А вместо этого он молчал.

– Конечно, у Господа всегда есть замысел, – прошептала она, облегчая дело святому отцу. – Но просто... Мой Эдвард...

Слезы мешали Фрэнсису смотреть. Он попытался сказать что-нибудь значительное, но никаких новых слов не нашлось, и он просто отпустил Илии ее грехи (хотя был уверен, что у нее не может быть никаких грехов) и опять, в тысячный, наверное, раз, благословил ее.

– Благодарю, святой отец.

Фрэнсис смотрел в голубые глаза Илии, и ему казалось, что в этом взгляде отражаются те испытания и горести, которые выпали на долю этой женщины.

И внезапно для самого себя он задумался о том, о чем всегда запрещал себе думать...

В течение тридцати пяти лет отец Фрэнсис жил один, спал в одиночестве в своей неширокой деревянной кровати, застеленной бельем, которое пахло его же собственным лосьоном после бритья. И сейчас ему захотелось хотя бы однажды поспать на подушках, пахнущих женскими духами.

Достаточно ему просто смотреть на мир: любить только чужих детей, разговаривать лишь с женами других мужчин. Сейчас, сидя возле миссис Фиорелли, держа ее исхудавшую руку, он отчетливо понял, как много тихих радостей он не изведал в этой жизни. Он может окрестить еще миллион детей, но ни один из них никогда не назовет его «папой».