Без права на тебя - Ксения Руднева

– И я теперь могу не ходить на дополнительные? – невинно хлопая глазками, закидываю удочку.

– Ни за что! Неужели ты думаешь, я добровольно откажусь от возможности на законных основаниях провести с тобой время?

– Это нечестно! – возмущенно луплю его по плечу, всю милоту с меня как рукой сняло. – Я весь материал знаю, и к тому же мне работать нужно.

– Я буду приходить и оставлять тебе щедрые чаевые, – играет Кирилл бровями. – Они с лихвой покроют твои потери.

– Кири-и-илл! – возмущенно тяну, но Кир лишь звонче смеется.

Заплатить за обед он мне не позволяет. Выбирает для нас столик и садится со мной, хотя для преподавателей предусмотрен отдельный зал, а в общем едят одни студенты.

– На нас косятся, – жалуюсь я несчастно.

– На нас даже никто не смотрит, – со снисходительной улыбкой поправляет Кирилл, а я оглядываюсь и понимаю, что действительно те, кто еще не успел убежать на занятие, ровным счетом не обращают на нас никакого внимания.

А после того, как мы доедаем обед, он действительно ведет меня в аудиторию, чтобы целых полтора часа посвятить учебе. Кирилл дает мне распечатанный конспект лекций и заставляет переписывать его в тетрадь. На все мои возмущения отвечает, что так я лучше запомню, чем если бы просто взяла листы и не глядя убрала их в сумку. Он устраивается за преподавательским столом, я же сажусь за примыкающую к нему парту, так что Подольскому прекрасно видно все, что я записываю.

По ходу он комментирует то, что я пишу, объясняет и задает наводящие вопросы. Никаких двусмысленных ситуаций или приставаний, ничего из того, чего я так опасалась, не происходит. Видимо, наш разговор в кабинете декана так повлиял на поведение Подольского.

Но если быть уж совсем откровенной, то такого внимания от Кира мне как раз и не достает. Мне нужно постоянное подтверждение его недавним словам – слишком уж глубока моя неуверенность, именно поэтому я делаю все, чтобы его получить. Вздыхаю глубоко, так чтобы грудь ходуном ходила в вырезе так удачно одетого сегодня свитера, задеваю его ноги своими, дую губы и накручиваю локоны на палец. Кирилл определенно замечает все мои потуги, но ведет себе безупречно, ровно так, как и полагается доценту. И лишь искорки, пляшущие в глубине его глаз сообщают мне, что ему все это нравится.

– Ну что, Васильева, – наконец, он поднимается из-за стола и потягивается. – Двойка вам за поведение… – его губы чуть подрагивают, не давая улыбке проступить на поверхности, и я уже готовлюсь дать остроумный ответ, как на всю аудиторию раздался звонок моего телефона.

Сердце почему-то пропускает удар. А когда я вижу фотографию лучисто улыбающейся в объектив бабушки, непроизвольно хмурюсь – она точно должна знать, что сейчас я на занятиях. А значит, просто так звонить не станет.

– Алло? – настороженно зову я.

– Анна Васильевна вам кем приходится? – не здороваясь, спрашивает какой-то усталый мужской голос, а у меня как будто весь воздух в легких мгновенно заканчивается.

– Бабушка, – мой голос похож на скрежет ржавого металла, такой же трухлявый и неприятный.

– Родственница значит? – вроде как радуется незнакомец.

– Что с бабушкой? – я не выдерживаю неторопливого темпа беседы, заданного мужчиной.

Кирилл считывает испуг, что просто не может не отразиться на моем лице и в поведении, и тут же оказывается рядом. Взглядом спрашивает, что случилось, но я и сама пока задаюсь этим вопросом, поэтому ответить ничего не могу. Только бы ничего непоправимого!

– Ваша бабушка сейчас в реанимации… – мужчина на том конце провода представляется врачом, что-то бубнит про инсульт, про документы и возможную операцию, которая в любой момент может понадобиться, сыпет непонятными терминами, типа «геморрагический», а я только и могу, что беспомощно держать трубку у уха и смотреть в полные беспокойства глаза Кирилла.

Сосредоточиться на словах врача не получается. Мозг вырывает из контекста отдельные редкие слова, но постичь их смысл никак не удается. Я теряюсь в обрушившемся так внезапно шквале информации, не могу принять, что моя реальность вновь изменилась, и теперь впереди неизвестность. Кир забирает из моих слабых пальцев трубку и сам общается с доктором. Я не сопротивляюсь. С радостью перекладываю этот груз на его плечи, потому как мои попросту не выдерживают. Еще чуть-чуть, и я бы рухнула под его тяжестью. Витаю в сумбурных мыслях и никак не могу прорваться сквозь вязкий туман паники. Никак не могу обрести ясность.

– Бабушка теперь умрет? – жалко спрашиваю я, когда Кирилл отключает связь. Рот кривится от переизбытка эмоций.

– Нет, конечно нет. С ней все будет хорошо, – мягко уверяет Кир, притягивает меня к себе, и я утыкаюсь носом в рубашку, напитавшуюся его теплом. Он принимается гладить меня по волосам, а я борюсь с подступающими слезами. Близость Кирилла словно дала им отмашку, и теперь истерика так и норовит вырваться и со всей силы хлынуть на благородного Подольского. Мы стоим так несколько минут, пока он не говорит тихо: – Нужно ехать за документами.