Мой граф - Киран Крамер

Сердце заколотилось. Как она станет переодевать парик? А вдруг слуги-мужчины увидят ее голой? Вдруг они станут чесать промежность и будут ждать того же и от нее? Что, если кто-нибудь догадается, что она на самом деле женщина, и разозлится… или что-нибудь похуже?

«Ты справишься, – сказала Пиппа себе. – Просто думай о месье Перро».

События слились в одно сплошное пятно после того, как были спущены ступеньки, ливрейные лакеи в напудренных париках окружили карету и со всеми, кроме Пиппы, обращались как с желанными гостями.

Она поднялась по ступенькам к парадному входу и приостановилась, залюбовавшись красивым цветным витражом над дверьми, когда один из лакеев слегка ткнул ее в спину.

– А ты-то куда идешь? Сию минуту разворачивайся и чеши к боковому входу.

И у Пиппы даже не было позволения на то, чтобы расстроиться. Она должна вести себя как слуга, и ей нельзя ни сказать что-то об этом витраже, ни задержаться, чтобы полюбоваться им. Уже опростоволосившись, она должна развернуться, спуститься со ступенек, и даже попрощаться с Грегори нет возможности.

– Вначале мне надо достать сундуки, – сказала она лакею. – Или кто-нибудь другой пусть достанет. Пожалуйста. А я прослежу. У меня больная спина.

Лакей засмеялся:

– Ты думаешь, мы стали бы ждать приказа камердинера снять сундуки? Они уже в доме. Давай, пошли.

Пиппа оглянулась на светящийся парадный вход. Грегори окружили джентльмены в парадных костюмах и леди в шелковых платьях и с шикарными прическами. Они приветствовали его как героя, вернувшегося с войны, а не из долгого, вероятно, увеселительного путешествия по Америке. Они даже не дождались, когда он присоединится к ним в гостиной. Они все высыпали к парадной двери, чтобы увидеть его.

Которая же из них леди Дамара, поневоле гадала Пиппа.

И над всем этим выплескивающимся из дверей разгоряченным гомоном поднимался гнусавый голос лорда Марбери, потерявшегося позади Грегори на ступеньках. Толстяк выгибал спину, выпячивал живот и пытался вытянуть ту часть тела, которая у других людей называется шеей, в надежде, что все присутствующие заметят, что и он тоже тут.

– Пропустите! – верещал он. – Пропустите!

Два лакея, идущие перед ней по дорожке, стали отпускать грубые шуточки в адрес Марбери, и Пиппа ощутила какое-то странное жжение в горле.

Одиночество – вот что это было. Теперь она по-настоящему одна, и ей никак нельзя признаться, кто она такая на самом деле. Здесь она изображает мужчину, камердинера, и даже не слишком правдоподобно, если уж начистоту. О чем она только думала?

Как бы ей хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь знакомый, пусть даже лорд Марбери, с кем она могла бы поговорить. Она тяжело вздохнула, потом встряхнулась и подняла голову выше. Пора взять себя в руки и укрепить свою решимость – «расправить плечи», как часто советовал дядюшка Берти.

– Нехорошо насмехаться над благородными господами, – укорила она насмешников самым строгим камердинерским тоном.

Один из лакеев, обладатель квадратной челюсти, обернулся и посмотрел на нее:

– Лорд Марбери? Благородный господин? Ты, верно, шутишь?

И они с приятелем продолжили издевательски смеяться, удивительно точно пародируя гнусавые крики Марбери: «Пропустите! Пропустите!»

– Ей-богу, он со своими тощими ножками и круглым пузом здорово смахивает на фаршированную американскую индейку, а, старина? – сказал второй лакей на кокни.

Оба загоготали, в порыве веселья хлопая друг друга по спине.

– Это лучше, чем быть похожим на фарфоровую куклу в посудной лавке, – заявила Пиппа.

Оба лакея резко смолкли.

– Ты имеешь в виду нас? – спросил Кокни, угрожающе сжав руки в кулаки.

– Колотушек всыпать мы ему не можем – нам за это влетит, – сказал тот, что с квадратной челюстью.

– Мы можем сдернуть с него штаны, – предложил второй.

Квадратная Челюсть хохотнул.

– Я вовсе не вас имел в виду, – поспешила заверить их Пиппа. – Я говорил про того тщедушного человечка, мистера Доусона. Он маленький, прямо как фарфоровая кукла.

Оба лакея воззрились на нее как на сумасшедшую.

Она заискивающе улыбнулась.

– Ужас, как есть охота. – В конце концов, она и вправду ужасно хочет есть.

Кокни подмигнул ей:

– Кухарка приберегла для тебя остатки холодной печенки. Да и пинта эля небось не повредит.

– Это точно, – с деланным воодушевлением закивала она. – Хотя еще мне нужен стакан молока, пожалуйста. Распоряжение доктора. И пожалуй… пожалуй, я не буду печенку. – Она всегда ее терпеть не могла. – Ломоть хлеба вполне подойдет.

Квадратная Челюсть состроил гримасу.

– Ишь ты, шельмец, какой разборчивый.

– Лучше б ему вести себя поскромнее, когда он будет спать сегодня с нами, – сказал Кокни.

Квадратная Челюсть подтолкнул его.

– На полу он будет, между нашими кроватями.

– Ты имеешь в виду, между нашими ночными горшками под кроватями? Мы будем мочиться через его голову.

Фу.

Оба опять загоготали и повели Пиппу по дорожке к кухонной двери. Следующие полчаса прошли как в тумане. Казалось, что всем захотелось перекусить, поэтому другие слуги сидели за столом вместе с Пиппой. Она поела хлеба с молоком, что оживило ее, и теперь слушала какофонию голосов, сплетничающих обо всех гостях. Пока что Грегори выигрывал, как самый достойный восхищения джентльмен. Его оценивали как красивого, богатого и обаятельного.

– А еще он опасный, – добавила Пиппа.

Все, как по команде, смолкли.

– Ага, точно вам говорю, – продолжала она в полной тишине. – Хотя вряд ли он кого укокошил. Хорошо, что, когда он рядом, я точно знаю: мне нечего бояться, если меня кто обидит. Он терпеть не может, когда задирают его слуг – впрочем, никто из вас, ясное дело, и так не стал бы этого делать.

И продолжила жевать.

Мало-помалу, хоть и несколько неуклюже, разговор возобновился. Обсуждение затронуло самую очаровательную женщину на этом приеме – леди Дамару Пойндекстер.

Пиппа перестала есть, чтобы слышать каждое слово.

Она узнала, что у леди Дамары фигура как у небесного ангела, смех – как у королевы сказочных фей, губы сочные и роскошные, как лепестки алой розы, и всякая другая подобная чепуха, позаимствованная главным образом из старых песен – ничего оригинального и по-настоящему неотразимого, пока кухарка не заявила:

– У этой чертовой леди глаза такие, что опаляют душу джентльмена и сводят его с ума от желания завладеть ею, пока от него ничего не останется, кроме пустой оболочки.

Услышав это, все замерли и уставились на нее.