Однажды в замке... - Элоиза Джеймс

Гауэйн прошептал что-то так тихо, что Эди не разобрала слов, после чего резко потянул за вырез платья. Лиф сполз вниз, и его губы сомкнулись на соске. Эди никогда не представляла, что можно ощущать такое, и с легким криком выгнулась.

Гауэйн покусывал, лизал и целовал в чувственной атаке, столь ошеломляющей, что Эди окончательно перестала о чем-либо думать и позволила себе лишь чувствовать. Она представлялась себе одной из тех петард, которые мальчишки взрывают в День Гая Фокса. Она была готова взорваться, превратившись во что-то яркое, пугающее и великолепное…

Эдит прижала бедро к ноге Стантона, и тут же сильный ожог распространился по телу. Она едва не задохнулась.

Но тут Гауэйн отстранился. Неприятная прохлада заменила тепло его губ.

Эди посмотрела вниз. В тусклом свете ее груди казались белоснежными. Но соски стали темно-розовыми и напряглись, требуя внимания.

Он тоже опустил глаза, но на лице снова появилось выражение… Нет, любое выражение отсутствовало.

В этом вся проблема. Эдит упала в расплавленную тьму, пока Гауэйн целовал ее, и честно говоря, ей было совершенно все равно, женаты они или нет. Она хотела заняться любовью на сиденье экипажа. На земле. Или там, куда он решит ее уложить.

С другой стороны, он, похоже, внезапно отрезвел настолько, чтобы думать связно.

– Как ты можешь быть таким сдержанным? – спросила Эди минутой позже, когда герцог усадил ее на противоположное сиденье, нашел плащ и стал закутывать, словно маленькую девочку.

– Я вовсе не сдержанный, – коротко ответил он, и от его голоса ей стало лучше – в нем слышались почти безумные нотки.

– Мне очень жарко, – прошептала она, целуя его лоб: единственную часть, до которой могла дотянуться, пока он завязывал идеальный бант у нее на шее. – И я не смогу спать. Я…

– Я тоже не смогу спать.

Его пальцы замерли. Их глаза встретились.

– Я и не мечтал, что буду делить свою жизнь с такой чувственной женщиной.

– Я не чувственная. Я совершенно обыденная.

– Все, что угодно, только не обыденная! – покачал головой Гауэйн, сжимая ладонями лицо невесты, и быстро, крепко целуя в губы. Он отстранился, открыл дверцу и высадил ее на тротуар еще до того, как она поняла, что происходит.

– Гауэйн, – запротестовала Эди, но тут же понизила голос, поняв, что грумы спрыгнули на землю и стоят навытяжку по обе стороны экипажа.

– Не думаешь, что я права, учитывая полученное тобой разрешение на брак? Если в таких обстоятельствах наши репутации будут погублены из-за подозрения в том, что мы слишком поспешили скрепить обеты еще до свадьбы, вполне можем так и поступить.

Гауэйн положил ее руку на сгиб своей и повел навстречу Вилликинсу, стоявшему в открытых дверях дома.

– Я понимаю твою точку зрения, но и ты должна понять. Я ценю честь выше репутации.

Опять этот герцогский голос, должно быть, в назидание всем стоявшим вокруг мужчинам в ливреях.

Эди остановилась на полпути к дому, где, как она надеялась, ее не могли услышать ни грумы, ни Вилликинс.

– Гауэйн, – прошипела она.

Он смотрел на нее с выражением терпеливого ожидания, хотя его лицо было трудно различить в мигающем свете из передней. Эди нашла это таким раздражающим, что тряхнула его руку.

– Вы ведете себя как настоящий сухарь, герцог.

– Сухарь?

Взгляд его стал насмешливым.

– Не находишь, что твое обращение тоже достаточно официально, Эди?

Она изнемогала от жара и плавилась от желания, и поэтому ей было чрезвычайно досадно видеть Гауэйна таким спокойным, точно викарий после воскресной проповеди. Она привстала на носочки и лизнула его нижнюю губу.

– Что ты делаешь со мной, Эди? – вырвалось из его груди и наполнило ее удовлетворением. Возможно, он просто умеет лучше, чем она, скрывать свои эмоции.

– Я делаю все, чтобы мы оба могли уснуть этой ночью.

С этими словами она притянула к себе его голову и поцеловала. Это не был их четвертый или даже четырнадцатый поцелуй, но первый, который она подарила ему.

И осознав это, Эдит растаяла. Все же хотя Гауэйн выказывал достаточно удовлетворительные признаки энтузиазма, однако не схватил ее в объятия и не понес в экипаж. Наоборот, отстранился. Снял с шеи кольцо ее рук и прорычал.

– Я немедленно веду тебя к дверям, Эдит!

К тому времени, как они подошли к многострадальному Вилликинсу, Эди как раз успела отдышаться. Физиономия дворецкого была бесстрастной, и это отчего-то рассердило Эди еще больше. Неужели она проведет всю жизнь под надзором живых статуй?

Но она все же присела на прощанье перед Гауэйном, отказываясь встретиться с ним глазами. И как раз стала подниматься на крыльцо, когда услышала раздраженное восклицание. Стантон развернул ее к себе и сказал тихо и свирепо:

– Герцоги не лишают невинности будущих жен в экипажах, Эди.

Она отвела взгляд в сторону, но Вилликинс показал себя с лучшей стороны и, поняв деликатность ситуации, исчез в глубинах дома.

– Дело не в этом, – прошипела она. – Дело в полном отсутствии выражения на твоем лице. Минуту назад я целовала тебя, и в следующий момент меня отстраняет человек, выказывающий эмоции разве что деревянного столба. Только сейчас ты смешил меня, а в следующий момент у тебя делается лицо школьного учителя, отчитывающего озорного мальчишку. Я нахожу это раздражающим. Чрезвычайно, – добавила Эди, на случай если он не понял ее чувств.

– Мужчина – это его поступки, – ответил Гауэйн. – Если лишу девственности свою невесту, я – не я, а какое-то другое существо, настолько одержимое похотью, что забывает законы цивилизованного общества.

Эди вдруг почувствовала себя слишком уставшей, чтобы спорить.

– Да, ты, возможно, прав, – промямлила она, подумывая еще раз присесть, но вдруг он не так поймет? И она погладила его по щеке, потому что, помимо всего прочего, он был такой милый, хоть и явно глупый.

Эди медленно пошла к себе.