Великолепный - Джилл Барнет

Стоял на редкость теплый, яркий и погожий день. Небо было ясным и безоблачным, ласково светило солнце, а трава и листья деревьев отливали изумрудом. В воздухе реял легкий ветерок, приносивший с собой пряные ароматы лугов, влажный, чуть отдающий тиной, запах речки и мощное, насыщенное миллионом разнообразных запахов, благоухание густого, почти непроходимого леса. Окружавшую Клио тишину нарушало только блеяние овец, бродивших в отдалении, и звяканье их колокольчиков, шелест крыльев проносившихся над головой диких лебедей да пение укрывшегося в ветках дерева зяблика.

Клио спустилась вниз по склону и направилась в сторону леса. Умный арабский скакун с сидевшим у него на голове Грошем послушно шел следом, как видно, безоговорочно признав в ней свою хозяйку.

Здесь, у края дремучего, бесконечного леса, трава росла гуще, пахла слаще и пестрела многочисленными цветами. В ветвях деревьев негромко ворковали лесные голуби, а малиновки, жаворонки и зяблики с тихим шорохом перелетали с ветки на ветку. В неумолчном треске насекомых и пении птиц при желании можно было распознать тихие голоса обитавших в чащобе нимф, эльфов и прочих сказочных существ.

Клио привязала арабского скакуна Меррика к ветке могучего каштана. Когда же она протянула руки к Грошу, тот сделал вид, что этого не заметил. Клио поняла, что птица отлично себя чувствует на голове у лошади и желает пребывать там и впредь.

– Ну и славно, дружок, сиди там, сколько влезет, – сказала она и погладила сначала птицу, а потом изящную, будто точеную морду лошади. Попрощавшись, таким образом, со своими спутниками, Клио приподняла юбки и вошла в лес, напевая фальшивым голосом песенку, восхвалявшую женский ум и хитрость.

В лесу было темно, прохладно, влажно и пахло сырым мхом и лишайником. Клио даже на мгновение стало не по себе, но потом она обнаружила у подножия могучего тиса несколько побегов нужной ей лечебной травы и тут же забыла о страхе. Девушка нагнулась, сорвала травку и положила в кожаную сумку, висевшую на серебряной цепочке у нее на поясе.

Затем она двинулась дальше, все больше и больше углубляясь в чащу. Деревья здесь стояли настолько тесно и близко друг к другу, что их кроны полностью закрывали от Клио солнце, создавая впечатление, что уже настал вечер. В траве у корней деревьев можно было разглядеть светлые шляпки грибов, которые порой достигали очень больших размеров.

Неожиданно лес начал редеть, и Клио выбралась на поросшую резедой и другими лесными цветами поляну. Сорвав ромашку, она начала машинально обрывать с нее лепестки, нашептывая себе под нос слова древнего как мир гадания:

– Любит – не любит, любит – не любит... Это была дань прежним романтическим представлениям Клио о сэре Меррике, который в ее не столь давних девичьих грезах виделся идеальным рыцарем без страха и упрека. В соответствии с ее тогдашними чаяниями, Меррик – помимо прочих выдающихся качеств – должен был обладать умением слагать стихи и песни и красиво изъясняться в своих чувствах...

Теперь, однако, выяснилось, что Меррик ничего этого делать не умеет и предпочитает отдавать приказы, а не объясняться в любви. Его, пожалуй, нельзя было назвать человеком жестокосердным, но – по мнению Клио – избытком доброты и нежности он тоже не страдал. Во всяком случае, ее жених не торопился раскрывать перед ней свое сердце, да и вообще никогда всерьез с ней не разговаривал. В сущности, Клио так и не смогла себе уяснить, какой он – этот не придуманный ею, а реальный, земной Меррик де Бокур. Она знала только, что они абсолютно разные люди. Между ними существовало множество различий, и некоторые из них были столь глубоки, что это приводило ее в ужас... Оставив на время мысли о будущем, которое иногда казалось ей весьма неопределенным и даже мрачным, она двинулась дальше. Постепенно сгустившаяся в лесу тьма стала рассеиваться, воздух ощутимо потеплел, и Клио почувствовала легчайшее дуновение ветерка. Сквозь переплетавшиеся у нее над головой ветви неожиданно пробились солнечные лучи и осветили тропинку, по которой она шла. Одновременно солнечный свет озарил поднимавшиеся от земли молочные клубы тумана, и они, сверкнув, как золотые россыпи, медленно поплыли среди стволов деревьев, придавая всему, что окружало Клио, волшебную, почти ирреальную красоту. Она двигалась среди искрящегося золотом тумана, как невеста, направляющаяся в церкви к аналою, чтобы там сочетаться браком со своим избранником. Тропинка, по которой ступала Клио, выводила из леса на просторный луг, разделенный надвое серебристым потоком, стекавшим с голубевших вдали гор. Присев на траву рядом с цветущим кустом боярышника, девушка подтянула колени к груди, обхватила их руками и стала вслушиваться в шум горной стремнины. Поток, разогнавшись в своем беге, пенился и клокотал, сталкиваясь с обломками скал, загромождающими русло.

Клио заметила коричневую водяную крысу, которая с быстротой молнии промчалась от леса к берегу, бросилась в воду и поплыла, поминутно вскидывая вверх мокрую усатую мордочку и оглядываясь. Девушка улыбнулась. Журчание и плеск воды действовали успокаивающе и одновременно придавали бодрости, как глоток холодного яблочного сидра в разгар летнего зноя. Разнежившись под ласковыми и теплыми солнечными лучами, Клио, щурясь, подняла глаза к небу, чтобы полюбоваться на вечное светило, но вдруг вспомнила, что лицо у нее вымазано соком грецкого ореха.

Посмеявшись в который уже раз над своей проделкой, она размотала фальшивый тюрбан, скрывавший ее волосы, а затем подошла к горной речушке и встала на колени у самой воды. Рядом с ней, плеснув хвостом, из прозрачных ледяных струй выскочила на поверхность розовая, в коричневых пятнышках форель и поймала в воздухе мушку. У девушки мелькнула мысль, что если эту рыбину поймать и сварить, то получится очень вкусный ужин.

Нагнувшись поближе к воде, Клио тщательно вымыла лицо и руки и вытерлась куском льна, который сняла с головы. Покончив с этой процедурой, она затянула, страшно фальшивя, балладу о лесном рыцаре, у которого даже лошадь – и та была зеленой, под цвет листвы, и наклонилась над речкой, чтобы увидеть свое отражение. На глаза ей сразу упало несколько белокурых прядей, и она заложила их за уши.

Внезапно на поверхности воды рядом с ее лицом проступила физиономия неизвестного ей мужчины. И внешность у него была такая зловещая, что Клио, с шумом втянув в себя воздух, пронзительно закричала.