Прыг-скок-кувырок, или Мысли о свадьбе - Тара Сивик

Я сейчас заплачу.

Я сейчас заплачу, как, прости господи, дитя, – и ничего не могу с собой поделать. Все труднее глотать, потому как здорово давит горло, и, чую, начинает с ума сводить бесконечное мерцание света из-за того, что приходится часто-часто моргать, удерживая слезы подальше от глаз.

Сучья порода, да я сейчас просто тупо разревусь. Есть женщины, которым по силам сдерживать плач без того, чтоб их макияж слинял или жидкость потекла изо всех дырок на лице, – я не из их числа. На мне роскошный наряд, волосы мои мастерски уложены, мой макияж безукоризнен, и сейчас в три секунды я все это порушу, на все сто перестав владеть мышцами лица. Сейчас я всамделе изо всех сил стараюсь держаться тихо, только все мои старания – псу под хвост, из-за них я издаю звуки, какие можно услышать только в передачах канала «Дискавери», когда уже далеко за полночь. Когда сил больше не останется, глазки у меня сделаются красненькими, будто мне по физии Майк Тайсон[45]съездил.

И во всем этом виновата Лиз. Зачем ей нужно быть сейчас такой прекрасной?

Мы стоим в нише в глубине церкви, считаные секунды отделяют нас от прохода к алтарю. Остальные подружки невесты уже отправились туда, присоединившись к шаферам жениха, двери, ведущие в церковь, затворились за ними, до последней минуты скрывая от собравшихся гостей тайну первого появления невесты.

Миссис Гэйтс хлопотливо порхает вокруг Лиз, в последний момент что-то поправляя в ее наряде и напоминает: не забывай улыбаться, но не особенно усердствуй, иначе в углах глаз морщинки появятся, и их будет видно на фото. То стоя во весь рост, то присаживаясь на корточки, она круг за кругом обходит Лиз, и я хихикающе подхлюпываю от наворачивающихся на глаза слез, до того она напоминает мне карусельную лошадку. Вдруг пробивает желание спросить Лиз, нет ли у нее какого кнутика взаймы, чтоб я смогла подстегивать ее мамашу, заставляя ее двигаться побыстрее.

– Никак не могу поверить, что ты выходишь замуж, – шепчу я своей лучшей подруге, и обе мы пропускаем мимо ушей напоминание мамаши Лиз, чтоб дочь потуже подбирала ягодицы, идя по проходу.

– Я тоже, – произносит с улыбкой Лиз – и тоже со стоящими в глазах слезами.

– Я люблю Джима и знаю, что вы будете счастливы, – уверяю я ее. – Но на правах твоей лучшей подруги считаю своим долгом сообщить, что, если понадобится, моя машина стоит на улице с полным баком горючего, ключами в замке зажигания и чемоданом с водкой в багажнике. А еще я здорово накачала свою сводническую руку на тот случай, если Джим захочет выпасть в осадок и ему понадобится легкая оплеуха.

Лиз смеется, и я слегка обнимаю ее – осторожненько, чтоб, упаси бог, фату не стянуть или еще что в ее наряде не подпортить. Мне совсем ни к чему, чтобы гнев Мэри Грэйтс обрушился на меня.

– Спасибо, ЛДН[46]. Я тебя люблю.

Нашу сцену, достойную холмарковской открытки[47], прерывают звуки сдавленных всхлипов и глухих ударов. Обернувшись, видим, как кузина Джима, малышка Мелисса, в платье девочки, несущей цветы невесты, оседлала лежащего на полу Гэвина и силится придушить его. Гэвин извивается и бьется под нею, пытаясь избавиться от ладошек, сдавивших ему горло.

– А ну! – грозно шепчу я. Оба тут же застывают и обращают взгляды на меня. – Вы что делаете?!

Гэвин изо всей силы толкается, и Мелисса сваливается с него. Малый с трудом поднимается, хватая свою упавшую подушечку для колец и прижимая ее к груди.

– Эта долбаная чертовка взяла мою подушечку! Паршивка! – во весь голос сообщает Гэвин.

– А он ногой пнул меня туда, куда никому-никому нельзя притрагиваться, – жалуется Мелисса, топая ножкой.

– Ну вот, – бормочет миссис Грэйтс.

– Иди, грязи наешься! – оборачиваясь, вопит Мелиссе Гэвин.

– И не подумаю грязь есть! – вопит в ответ та.

– ЖРИ ЕЕ СВОЕЙ КУРИНОЙ МОРДОЙ!

Детячья анархия – целиком и полностью! Прежде чем я успеваю решить, на кого из деток зарычать, мелодия звучащего органа меняется, раздаются звуки, под которые мне надлежит ступить в проход в сопровождении Гэвина и Мелиссы.

Быстро склоняюсь к обоим, смотрю на них в упор – сурово и решительно, как только могу.

– Послушайте вы, два маленьких чудовища. Как только ступите ногой за эти двери, будет лучше, если вы повесите себе на мордочки улыбки, а все, что издает звуки в вашем теле, законопатите. Только попробуйте заговорить, пихнуться, толкнуться, ругнуться, заспорить, а то и просто косо глянуть друг на друга, я как пить дать вытолкаю вас под зад коленом из этой церкви и запру в подвале со страшными клоунами.

Я шиплю, подчеркивая, что вовсе не шучу, и распрямляюсь, подтягивая перед своего длинного платья без бретелек.

– Если я клоуна увижу, я ему как дам по яйцам!

– Гэвин Аллен! – рыкаю я.

– Что? Мы же еще не переступили за эти двери, – твердит он, тыча пальцем в закрытый проход.

– Малец где-то прав, – шепчет Лиз.

– Не балуй, – цежу я сквозь стиснутые зубы, при этом поворачиваюсь и киваю двум церковным служкам, давая знак, что они могут распахивать обе створки дверей для моего выхода. Когда я делаю первый шаг по проходу, слышу, как Гэвин шепчет Мелиссе:

– Моя мама не побоится стукнуть маленького.

Спасибо еще, моя угроза действует, и оба ребенка следуют по церкви до самого конца, не поубивав друг друга. Церемония прекрасна, единственная заминка происходит во время причастия.

Лиз – католичка, а потому настояла на полном обряде, принятом в римско-католической церкви. Картер «своего рода» католик, то есть в детстве был крещен, принял первое причастие и исполнял все другое, что требовалось, но в церковь он ходит только по большим праздникам, на свадьбы и похороны. Тем не менее, когда доходит черед до причастия, он встает в очередь и берет с собой Гэвина, поскольку по ходу церемонии сын оказался с ним в одной стороне церкви.

Я‑то всамделе ни в какую религию не верю, но у меня хватает ума время от времени посещать службы – на тот случай, если кто-то это отмечает. Сейчас сижу себе, как и положено, в первом ряду, рядом с другой подружкой невесты (не католичкой), и мы наблюдаем за процессией, улыбаясь проходящим мимо. Вытянув шею, радостно смотрю, как Картер, держа Гэвина за руку, становится перед священником и получает маленькую облатку тела Христова. И тут в тихой строгости происходящего, когда тишину нарушают только чарующие звуки органа, сквозь умиротворенность прорывается голос Гэвина: