Морская амазонка - Вадим Селин

Дельфин уплывает в открытое море

По пути домой я посмотрела на телефон. Увиденное меня поразило — двадцать пропущенных вызовов, — максимальное количество, которое сохраняет аппарат. Вероятно, до этих двадцати были вызовы еще.

Я открыла журнал звонков. «Мама», «Марат», «Марат», «Марат», «Мама», «Марат», «Марат»… и так далее.

Абонент «Марат» не вызывал во мне никаких эмоций, как прежде, а вот «Мама»… Бедная — всю ночь названивала. Не спала, наверное. Что она скажет? Ладно, выкручусь как-нибудь.

Я ускорила шаг. Мама и так болеет, а тут еще я не явилась домой ночевать. Но если бы мама знала, что я испытала, думаю, она бы поняла меня.

Я завернула за угол и пошла по своей улице. Надо же, как природа красива в ранний час. На листьях — роса, воздух влажный, свежий, птицы поют, сидят на деревьях и чистят перышки. Мир только начинает просыпаться.

— Полина, — вдруг услышала я, когда приблизилась к своей калитке.

Под невысокой раскидистой пальмой стоял Марат. Выглядел он неважно — как побитая собака.

Я пошла быстрее.

— Полина, подожди!

Сзади послышались шаги.

— Да стой же ты! Выслушай меня!

— Убирайся, — сквозь зубы процедила я. — Оставь меня в покое. Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

Марат коснулся моего плеча. И снова будто током ударило. Или хлыстом.

— Выслушай же меня! — Марат терял терпение, хоть и находился не в лучшей форме. — Не делай ошибку. Выслушай.

Я стояла к нему спиной и, держась за ручку калитки, произнесла:

— Одну ошибку я уже сделала — подарила тебе свою дружбу. А ты с особой циничностью выбросил ее на помойку. Прилюдно. Вместе с этими уродами. Ты, Марат, поступил очень низко. Недостойно. Уходи.

— Я никуда не уйду. Я буду стоять здесь всегда. Всю жизнь. До тех пор, пока ты меня не выслушаешь.

— Если ты не уберешься вон, я позвоню участковому и скажу, что возле нашего дома ходит какой-то человек и пристает ко мне.

— Значит, для тебя я уже «какой-то человек»? Ты уже не считаешь меня другом? Берешь свою дружбу обратно?

— Я по помойкам не привыкла лазить. А она, дружба, там теперь валяется. Под слоем мусора. Она никому не нужна. Даже бродяги ее не подберут. Ее нельзя ни продать, ни съесть. Можно только подарить. Но — один раз. И выкинуть тоже можно. Один раз.

— Но я не хочу тебя терять. — Раньше надо было думать. Когда спорил с этими… приятелями на ящик пива. Я поверить не могу… Ты считаешь, что я стою ящик пива! Это ужасно. Ты сам хоть понимаешь? Все наши прогулки, общение — это для тебя ничего не значило…

— Значило! И значит. Я не хочу, не могу тебя потерять… Не хочу…

— А теперь поздно что-то хотеть. Твой поезд ушел.

— Тогда я хочу его остановить.

Я ничего ему не ответила. Вместо этого с силой рванула на себя калитку и влетела во двор.

Как и следовало ожидать, мама не спала. Она сидела на кухне и пила крепкий кофе. Его аромат проник мне в ноздри и заставил вспомнить больницу. Мы с Маратом тоже пили кофе, когда ждали маму. С Маратом…

— Явилась, — услышала я мамин ледяной голос.

— Мам… я все тебе объясню.

— Подойди сюда, — приказала она.

Я подошла к маме и только собралась ее обнять и рассказать все, что со мной случилось, как вдруг она выставила ладонь вперед, как индейский вождь, давая понять, чтобы я остановилась.

— В чем дело?

— Ты не ночевала дома, — мама сдерживалась изо всех сил, чтобы не перейти на крик.

— Я знаю.

— Я тебе звонила.

— Я знаю.

— Я переживала.

— Я знаю.

— Почему ты не брала трубку?

— Я о телефоне вспомнила только утром.

— А что делала всю ночь? Сейчас же мне отвечай!

— Плавала, — призналась я.

— Плавала? — удивилась мама.

— Да.

— Подойди поближе. Покажи мне свои глаза.

Я выполнила мамину просьбу, понимая, зачем ей это надо. Хочет проверить зрачки. Если на них попадает свет и они расширенные — значит, я принимала наркотики. Но никаких наркотиков я не принимала. И я не могу ее осуждать — любой нормальный родитель что-нибудь подобное и подумает, если ребенок где-то пробыл всю ночь и явился домой только утром.

— Полина… — голос мамы стал намного мягче. — У тебя красные глаза. Ты плакала? В чем дело? Тебя кто-то обидел? Скажи мне, кто это, и я пойду и настучу ему костылем по хребту!

Вместо ответа я рухнула на колени, обняла маму и разрыдалась. Она что-то успокаивающе шептала, гладила меня по волосам одной рукой (вторая была в гипсе), целовала, качала, как маленькую девочку, говорила, что все наладится.

Немного успокоившись, я почувствовала небывалую легкость на душе. Когда я пришла в себя на пляже, во мне была одна пустота. Воспоминания о вчерашнем были черно-белыми, отрывистыми, отдаленными, сейчас же я все прекрасно осознавала, в душе не осталось никаких нарывов, которые должны были прорваться.

Прояснение сознания и эмоциональный прорыв произошел, когда я плакала, обняв маму. Плакать прекратила, когда закончились слезы и когда почувствовала, что мне это попросту надоело.

Мама сделала чаю. Мы сидели на кухне, пили горячий чай, ели печенье и беседовали, как давние подруги, а не как мать с дочкой. Под конец моего рассказа мне стало намного легче.

— Вот, Полина, и сбылся мой сон, — сказала мама, выслушав историю предательства.

— Какой?

— Тот, про лошадь. Ты долго выбирала лошадь, присматривалась к ней, потом скакала, была счастлива, а потом она втоптала тебя копытами в землю. Все точь-в-точь.

— А ведь правда, — задумалась я. — Да, мам, твой сон значит именно это. Хотя я несколько раз уже вроде бы его разгадку находила… Но по-настоящему сбылся он вчера. Меня втоптали в землю. В грязь… Так что свою статью о лживых снах лучше не пиши.

— Могу представить, как тебе тяжело, — вздохнула мама. — Бедная, бедная моя девочка. Сейчас все слова будут пустыми. Это надо пережить. Время все вылечит. Нужно время. Только оно способно все расставить на свои места. Хоть тебе сейчас и кажется, что ты всю жизнь будешь страдать, но на самом деле это не так. Со временем ты его забудешь.