Земляничный год - Катажина Михаляк

Погодите-ка, погодите-ка… а хочет ли она вообще какого-нибудь «донора генов»? Ха, вот тут больно, Эва Злотовская. Если бы ты начала за собой ухаживать и выглядеть так, как может научить тебя Каролина… что ж, ты могла бы подцепить какого-нибудь приличного мужчину и… и что тогда? Ну, у тебя был бы партнер. Как для игры в покер – в одиночку же не поиграешь.

Да ты панически боишься мужчин, Эва! Убегаешь, как только кто-то из них оказывается слишком близко к тебе, – и Анджей, и Витольд лишнее тому подтверждение! – как только мужчина становится тебе небезразличен и интересен и тебя начинает к нему тянуть…

Так было до сих пор. А теперь надо выйти из убежища. Хватит копать окопы и возводить крепостные стены.

Какая же ты глупая, дорогая моя…

Эва глубоко вздохнула, тряхнула головой и громко сказала:

– Я хочу, Каролинка. Я обязательно пойду в ресторан. И в парк – мороженое есть. А вечером отправлюсь на какой-нибудь балет. Потому что я великолепно выгляжу и хочу этим воспользоваться.

Каролина молча заключила ее в объятия.

Эва шла по улицам Варшавы, без конца всматриваясь в свое отражение в витринах магазинов. И все больше нравилась себе. И она все более искренне улыбалась самой себе, прохожим, городу – и вообще жизни.

С растущей гордостью она отмечала, как оглядываются ей вслед мужчины. Это казалось невозможным – но так было! Она послала кокетливый, может быть даже зазывный, взгляд и улыбку идущему мимо симпатичному молодому человеку – и он вдруг развернулся и догнал ее.

– Эй! У тебя сегодня день рождения? – догадался он.

Она вспыхнула до корней волос, непривычная к мужскому вниманию, а тем более к попыткам знакомиться на улице: раньше с ней такого не случалось, ведь тут интеллектом она взять не могла, а значит – этого молодого человека совершенно точно привлекла именно ее внешность!

– Был недавно. Мне тридцать два…

– А-а-а… – у парня вытянулось лицо, а Эва чуть не треснула себя по губам: он выглядел максимум на двадцать два года, и Эвины «тридцать два», конечно, остудили его запал. – А выглядишь гораздо моложе. То есть вы выглядите гораздо моложе, – сконфуженно поправился он. – Хорошего дня! – добавил он и пошел своей дорогой.

– Спасибо! – крикнула она ему вслед и шепнула сама себе: – Ты жалкая…

Улыбка ее погасла.

Когда часом позже она вышла на станции Урли-Сити, от сияющей, великолепной Эвы Злотовской не осталось и следа. Но лес, через который вела дорога к ее дому, шумел так же, как всегда. И сосны пахли так же, а фонарь над крыльцом так же, как и каждый день, звал к себе хозяйку…

Эва глубоко вздохнула, всей грудью втягивая кристальную свежесть воздуха, пахнущего смолой.

– Ты никогда не будешь эльфийской принцессой, – сказала она себе, но уже без оттенка грусти или жалости. – Ты всегда будешь такой, какая ты есть. И ты полюбишь себя такую, какая ты есть, а иначе – клянусь, Эва Злотовская! – я от тебя отрекусь!

Воинственно вздернула подбородок, смахнула с глаз волосы, так старательно уложенные Каролиной, и зашагала по дороге, ведущей прямо к дому. И вдруг остановилась как вкопанная, готовая развернуться и бежать.

– Ох, мамочки… ох, мамочки… – прошептала она, лихорадочно пытаясь сообразить, что же делать.

В конце тропинки, перед «маленьким беленьким» стоял джип Витольда.

Эва присела, делая вид, что завязывает шнурки. Ничего, что на ногах у нее вообще-то были кроссовки с липучками. Еще никогда они не были застегнуты так тщательно, как сейчас, когда Эва незаметно пыталась через плечо разглядеть владельца джипа. И разглядела, а как же! Он как раз выходил из машины.

Закрыл дверь, оперся локтем на капот и стал ждать, пока Эва закончит уже завязывать не существующие в природе шнурки.

Тогда Эва, глубоко вдохнув для решимости, направилась к нему.

«Я не должна с тобой вообще встречаться, – бормотала она себе под нос, готовясь к решительному объяснению. – Я не обязана. Это не мой гражданский долг. Я тебя не знаю толком, ты мне не друг, не любовник, не школьный приятель, даже не воспитатель моих собак, не садовник, не повар…»

– Привет, Витольд, – неуверенно улыбнулась она, останавливаясь перед гостем. – Что ты тут делаешь?

– Грибы собираю! – ответил он довольно резко и без экивоков. – Ты почему не отвечаешь? Почему трубку не берешь?! Почему, если мое общество тебе наскучило и я тебе надоел, ты не скажешь мне это прямо в лицо? Поче…

– Я не могла! – Эва прервала его, сама смутившись от злости, которая прозвучала в ее голосе. – Я не была готова к…

А к чему, собственно, ты не была готова, дорогая? К обычному знакомству?! Ведь этот человек ничего другого пока тебе не предлагал!

Она стояла перед ним, молчащим и грозным, опустив голову и плечи, носком кроссовки ковыряя дорожную пыль. И вдруг почувствовала, что сейчас… через секунду… ее вырвет – либо на его ботинки, либо на свои.

– О не-ет… – ойкнула она и отскочила к кустам. – Иди уже! – крикнула ему, вытирая слезы, когда ее все-таки вырвало – на собственные кроссовки. – Я буду, буду брать твой дурацкий телефон, только уходи!

Ответом ей была тишина.

Она высунула голову из кустов и…

– Выходи. Давай поговорим спокойно, – Витольд запахнул куртку, машина пискнула сигнализацией. Он стоял у калитки и ждал Эву. – Я не уйду никуда, не сделаю и шага отсюда, пока ты не пригласишь меня на чашку чая с липовым цветом. Я, признаться, довольно сильно замерз за эти два часа.

– Ты ждешь меня уже два часа?! – недоверчиво прошептала Эва.

– Я бы ждал и дольше. К счастью, ночуешь ты все-таки дома. Обычно.

Сам себя он за эту колкость мысленно отругал.

Минутой позже он с наслаждением и вздохом облегчения вытянул ноги, устраиваясь на диване. Эва закружилась по кухне, пытаясь соорудить какое-нибудь нехитрое угощение. Свечи она доставать не стала, хотя у нее и был довольно большой запас свечей на случай, если отключат электричество. Но зато постелила льняную скатерть, вышитую фиалками, и вынула из буфета английский фарфоровый сервиз, хотя и не особо надеялась с помощью фиалок и изящного фарфора задобрить Витольда.

А он был зол.

Она все посматривала на него исподтишка: челюсти сжаты, взгляд мрачный, пальцы сплетены на коленях… да, он злился.

– Вы закончили проект того сада в Вышкове? – защебетала Эва, подавая ему чашечку с липовым чаем, в которую от души бухнула меда.

– Не собираюсь говорить о саде, – буркнул он.

Взял двумя пальцами за тонкую ручку чашку и двумя глотками выпил ее содержимое, зажмурившись от удовольствия. А потом вдруг бросил на Эву острый взгляд и объявил:

– Ты беременная!

Чашка стукнулась о блюдце. Эва сглотнула и подула на обожженный горячим паром палец.