Шесть камешков на счастье - Кевин Алан Милн

Несколько студентов поднимают руки, а я отхлебываю из кружки чай. И выбираю студентку с задних рядов, которая отчаянно с кем-то переписывается по мобильному, – чтобы держать аудиторию в тонусе:

– Мисс Питерсон?

– Ой. Извините. Что вы спросили? – испуганно вскрикивает студентка и быстро прячет телефон в сумку.

Я не в настроении улыбаться, но мои губы расплываются в улыбке. Эта Питерсон очень способная, но прилежания ей явно не хватает.

– Плоскоклеточная карцинома шеи или головы. Сколько случаев заболевания зафиксировано за прошедший год? – повторяю я вопрос.

– В США или в мире? – переспрашивает студентка.

– Давайте всю статистику.

– Ммм… Хорошо. Около сорока тысяч здесь и пятьсот тысяч по всему миру, – тараторит Питерсон. Так, значит, статьи, которые я давала на дом, она прочитала.

– Очень хорошо. То есть полмиллиона. Это довольно много. А какова смертность? Мистер Джарвис? – задаю я новый вопрос.

– Пятнадцать тысяч? – робко предполагает студент.

– Тепло. Двенадцать. То есть целых двенадцать тысяч смертей. Но некоторые методы лечения могут быть более-менее результативными. И… мистер Тэлбот, будьте добры, скажите нам, что это за методы?

Винсент Тэлбот сидит во втором ряду. Я знаю, что ответить он может. Тэлбот – один из тех, кто всегда все знает, этим он чем-то напоминает мне Нэйтана. Я смотрю на него, вижу, что он открывает рот, но не слышу, что он говорит. Боже, и зачем я только спросила про смертность… С некоторых пор все, что связано со словом «смерть», вызывает у меня болезненные воспоминания о Нэйтане.

– Спасибо, – говорю я, увидев, что Тэлбот замолчал.

И вдруг теряю нить. Что спросить дальше? Сравнить смертность от плоскоклеточной карциномы шеи или головы со смертностью в результате дорожно-транспортных происшествий? Нет… автомобили и целевая молекулярная терапия – вещи совершенно несовместимые. Хотя автомобили опасны. А иногда и смертоносны. Даже более смертоносны, чем рак.

С задних рядов кто-то медленно поднимает руку. Но не дожидается, пока я спрошу. Питерсон сама спрашивает:

– Ммм… Профессор Цукерман? Вы что, плачете?

А я что, плачу? То есть это слезы стекают по моему лицу?

Нет, однозначно – нужно на законодательном уровне запретить занятия утром в понедельник.

– Простите, – еле-еле выговариваю я в полном замешательстве. – Думаю, будет лучше, если я вас отпущу. Прошу прощения. Но если вы к среде прочитаете следующую главу, думаю, мы быстро наверстаем упущенное.

Я хватаю со стола свои вещи и выхожу из аудитории.

Мой офис находится в соседнем здании. Дорога туда занимает у меня минуты три. Войдя в офис, тщательно закрываю за собой дверь.

– Надо было взять еще один выходной, – говорю я вслух, усаживаясь в кресло и откинувшись в нем.

Да, наверное, глупо так себя вести: я ведь раньше никогда не теряла близких. И почему тогда потерять Нэйтана оказалось так больно? Потому что Нэйтан – единственный, на кого, я знала, я могла рассчитывать всегда. Раньше его любовь спасала меня в самые трудные моменты, а теперь этой любви… больше нет.

Даже не хочу думать о его бедной жене и детях – должно быть, им сейчас совсем плохо. Я только хотела бы, чтобы Хэлли все же обо мне знала. Если бы Нэйтан успел рассказать ей, было бы намного легче.

Стучат. Не дожидаясь моего ответа, в дверной проем просовывает голову Эми, моя новая ассистентка:

– Эй, профессор, вы как? Слышала, вы отменили занятия.

Быстро же распространяются слухи.

– Да. Со мной все в порядке. Спасибо, – пытаюсь я улыбнуться.

– Вы уверены? – недоверчиво уточняет Эми.

Не очень-то я сейчас хоть в чем-то уверена. Такое чувство, что меня несет в крошечной лодке в открытый океан. А раньше лодкой всегда управлял Нэйтан.

– Да, – отвечаю я. – Просто… На прошлой неделе умер мой очень близкий друг, и я пока не могу собраться. Но все будет хорошо.

– Примите мои соболезнования. Из-за этого вас не было всю неделю?

– Да.

– В общем, если я могу что-нибудь сделать, только скажите, – с сочувствием говорит Эми.

– Если будут звонить, не могли бы вы меня пока ни с кем не соединять? – прошу я. – Мне нужно какое-то время побыть одной. Подумать.

Эми улыбается:

– Я прекрасно вас понимаю. Если кто-то позвонит, просто запишу. Простите, что помешала.

Она исчезает, и дверь за ней закрывается.

Забавно, печально и жалко, что мне вдруг нужно больше времени, чтобы подумать о Нэйтане. Ведь я же думаю о нем не переставая с прошлой недели, с того момента, как его секретарь сообщила мне эту не укладывающуюся в голове новость. Я думала о нем, видела его во сне, даже прочитала комментарии и написала свой в его паблике на Facebook. Я снова и снова прокручивала в памяти отдельные моменты наших отношений, как будто репетирую спектакль. Вспоминая все наши волшебные мгновения (и наши общие секреты), я в каком-то смысле могу оживить Нэйтана – и пусть лишь в своем сердце, но все же.

Я знаю, большинство людей, в том числе жена и дети, помнят Нэйтана как того невероятного человека, который всегда помогал другим. Таким он и был – человеком, прекрасным во всех смыслах этого слова. Вернее, таким он стал. У меня же была привилегия – если, конечно, можно назвать это так – узнать Нэйтана значительно раньше. Тогда, когда он был еще всего лишь непослушным ребенком.

До того, как он изменился.

И изменил меня…