Я люблю Лондон - Линдси Келк

Утреннее пробуждение в своей комнате привело меня в замешательство. Пробуждение рядом с Дженни привело меня еще в большее замешательство. Сверившись с экраном айфона, я увидела, что уже почти полдень. Это как раз замешательства не вызвало – просто я устала с дороги.

Со стоном перевернувшись на бок, я свесила ноги с кровати, медленно вспоминая вчерашний день: аэропорт, супермаркет, Луиза, Луиза с ребенком, Алекс, Дженни и я со своим несерьезным ребячеством. Алекс прав, никто не виноват, что я вышла из себя. Может, не наткнись я в магазине на Марка, или отоспись в самолете, или не дергайся так из-за презентации… Новая неделя не станет легче, если я продолжу выступать в амплуа законченной стервы.

Освеженная душем, со свежим макияжем, в свеженьком летнем платье цвета морской волны «Нанетт Лепор» и коричневых кожаных босоножках без задника я решилась спуститься на кухню с улыбкой на лице. Там никого не оказалось. Вздохнув, я отвела с лица несколько прядок, уже выбившихся из дерзкого хвоста на макушке, и поставила чайник. Чай. Чай все дело поправит. Полдень уже миновал, но для коктейлей еще рановато. Разве что – я оглянулась через плечо – по-быстрому приготовить «отвертку». В конце концов, сегодня воскресенье. Будь мы дома, я уписывала бы сейчас бранч за обе щеки, а бранч означает как минимум «Кровавую Мэри».

Я выключила чайник, вынула водку из-под кухонной тумбы и щедро налила себе в чашку, закрасив сверху апельсиновым соком. Глоток, вздох, расслабон. Идеальное преступление.

– Энджел! – послышался голос.

Я едва не выпрыгнула из собственной кожи и торопливо спрятала «Смирнофф», заметив, что новая бутылка «Джек Дэниэлс» уже не выглядит такой новой. Жидкости в ней убавилось наполовину. Ай-яй-яй, папа. Вот откуда у меня проблема с алкоголем.

– Мы в саду, – сказала мать. – Принеси печенье в коробке.

Изобразив на лице фирменную улыбку работников «Макдоналдса», я взяла жестянку с печеньем, проверила, нет ли в ней «Хобнобс», и двинулась в сад.

– Доброе утро! – Я поставила печенье на кованый стол и ехидно оскалилась, не слишком выразительно, правда, чтобы не походить на ротвейлера. – Чем планируем заняться?

Алекс, сидевший напротив меня в джинсах и футболке с Дэвидом Боуи, подозрительно похожей на выглаженную, улыбнулся в свою чашку кофе.

– Уже день, – ответила мать. – Мы как раз обсуждали, где бы пообедать. Алекс предлагает куда-нибудь сходить всем вместе.

– Какая прелестная мысль, – констатировала я, сделала большой глоток и невольно содрогнулась. Кажется, получилось крепковато. – Я столько мечтала о воскресном пикнике!

– О, сегодня кто-то встал с той ноги! – Папа поднялся со стула и поцеловал меня в макушку. Слава Богу, водка не пахнет. – Мы с Алексом почти такие же лентяи, как ты. Поздние пташки, правда, сынок?

Сынок?! Ну ничего себе!

– Точно, – подтвердил Алекс. – У твоего папы есть потрясающий винил. Ты мне не говорила, что он был рокером.

– Вот не знала, что кассеты с Филом Коллинзом делают кого-то рокером, – сказала я в спину отцу, который направился к своему сараю. Ах, этот сарай!.. Последний бастион мужской свободы.

– Ты шутишь? – Алекс подался вперед и зевнул. – У него столько записей! Представляешь, он Боуи в семидесятых видел!

Я посмотрела на футболку Алекса и перегнулась через стол ее понюхать. Футболка отчетливо пахла «Комфортом». Явно глаженая.

– Это что, папина?

– Была, – отозвался отец. – Я подарил ее Алексу. Чтобы осталась в семье. Мне как-то ни разу не пришлось ее надеть за последние сорок лет.

Мое решение быть паинькой подвергалось серьезной проверке на прочность. Мать сидела очень спокойная. Я готова была спорить на зарплату, что ночью она устроила себе «ботоксферст», а папа с Алексом обменялись одеждой и допоздна слушали записи… Может, и не я одна выпиваю с утра?

– Мы почти прикончили ту бутыль виски! – прокричал отец. – Этот парень меня перепил!

А-а, так вот как Алекс поднялся у него по карьерной лестнице зятьев. Их сдружили рок семидесятых и выпивка до отключки. А мать видела, как Алекс, не морщась, держал на руках младенца и ничем ему не навредил. Большего и желать было нельзя: его приняли. Меня охватило огромное облегчение. Или это подействовала «отвертка»? Надо поскорее что-нибудь съесть.

– Дженни встала? – Мать, уже с накрашенными губами и глазами, взяла печенье «Бурбон». – Нам скоро выезжать, если мы хотим занять столик в саду.

– Нет, спит как сурок, – сказала я, ожидая от кого-нибудь комплиментов моему внешнему виду и гадая, неужели мать выглядит лучше меня. Я так надеялась, что платье произведет эффект. – Схожу спрошу, пойдет она с нами или нет. Кстати, сад выглядит очень мило.

– Отец готовит его к празднику, – ответила польщенная мать. Моя мать не только одна из главных страдалиц Англии, она еще и ни за что не упустит возможности ткнуть мою тетку Шейлу носом в тот факт, что наш сад в три раза больше, чем у нее. Я всю жизнь борюсь с теми же самыми генами. Наверное, поэтому меня так бесит, что никто ни слова не сказал о моем очень красивом и отнюдь не дешевом платье. – Тут разобьем небольшой шатер, – сказала она, указывая на красивый зеленый участок между двумя серебристыми березами. – А в сарае отец устроит бар. Он этому как-то слишком обрадовался.

– Я учусь смешивать коктейли, – отозвался папа из-за закрытой двери. – Зовите меня Том Круз!

– Не зовите его Томом Крузом, – велела мать, понизив голос. – Ни в коем случае. Энджел, ты идешь спросить у Дженни? Бедняжка, надеюсь, она не заболевает. Прелестное платье, кстати.

Я кивнула, похлопала Алекса по его преступно мягкой футболке и, громко стуча босоножками, удалилась в дом. Прелестное платье!

* * *

Воскресный обед Дженни решила пропустить, насколько я поняла сонный невнятный бубнеж из-под одеяла. Я потрепала подругу по макушке, сказала, где мать спрятала ее шоколад, и посоветовала не шляться по солнечному Сюррею без сопровождения, чтобы соседки моей матери не сожгли ее ненароком как ведьму.