Летняя королева - Элизабет Чедвик

Алиенора закрыла глаза и расслабилась, когда сестра, сняв с нее мягкие лайковые башмачки, начала разминать ступни решительно, но осторожно. На Алиенору снизошел покой, она вся отдалась во власть лечебной процедуры; подобные минуты наедине в последнее время выдавались нечасто. Когда Людовик был дома, то Алиенора занималась только им: его потребностями, его притязаниями, и между сестрами возникло небольшое отчуждение.

Петронилла вздохнула.

– Вот бы так жить всегда, – сказала она. – Жаль, что это не Пуатье.

– Мне тоже жаль, – пробормотала Алиенора, не открывая глаз.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь туда вернемся?

– Да, конечно вернемся. – Восхитительные мечты улетучились, но Алиенора все равно не открыла глаз. – На этот раз не получилось из-за срочного дела, к тому же я была с ребенком. – Она отогнала от себя грустную мысль. – Обещаю, мы скоро туда поедем, поживем в Пуатье и Бордо, поохотимся в Тальмоне.

Глазки Петрониллы так и вспыхнули.

– А еще мы побродим по мелководью, собирая ракушки!

– Я сделаю из них ожерелье и повешу тебе на шею! – Алиенора рассмеялась, представив реакцию Аделаиды, когда та увидит, как они с сестрой плещутся на мелководье, подоткнув юбки, словно рыбачки.

При мысли о замке на мысе в Тальмоне, золотистом пляже и мерцающем на солнце море у нее комок застрял в горле. Ведь там она гуляла рука об руку с Жоффруа де Ранконом во время дворцового пикника и ходила босая по кромке воды.

У отца были там охотничьи угодья, где он держал своих драгоценных белых кречетов – самых жестоких хищников во всем христианском мире, мужественный символ герцогов Аквитании. Алиенора помнила, как стояла в мягком сумраке конюшен и держала на запястье одну из птиц. Та цеплялась за кожаную перчатку кривыми когтями и поблескивала черными глазками-бусинками. А потом она вынесла птицу на воздух, подбросила вверх и кречет полетел, резко взмахивая белыми крыльями под звон серебряных бубенцов. Запоминающаяся минута власти.

Петронилла внезапно перестала массировать и тихо охнула:

– Алиенора…

Она открыла глаза и в первую секунду ничего не увидела на свету. Еще не отойдя от своих размышлений, она изумилась и испугалась, разглядев, что к ней приближается Людовик, а на его запястье восседает белый кречет. В первую секунду она решила, что это видение. Алиенора вскочила с постели под громкое биение сердца. Разбуженная Бланшетта залилась пронзительным лаем, отчего птица сердито захлопала крыльями.

Людовику едва удалось увернуться, чтобы не попасть под крыло.

– Избавься от собаки! – рявкнул он.

Петронилла схватила Бланшетту и, бросив возмущенный взгляд на Людовика, вышла из спальни. Алиенора уставилась на мужа. В мятой и пыльной одежде, исхудавший, осунувшийся, – она с трудом его узнавала.

– А я и не знала о твоем возвращении. Ты ведь не послал гонца. Почему у тебя один из моих соколов?

– Я хотел сам тебе рассказать. – Он вынул из-за пояса перчатку с крагами и передал жене. – Де Лезе объявил, что больше тебе не подчиняется, и забрал твоих птиц, бросив тем самым вызов. Эта птица находилась в спальне, где я убил его. С тех пор держу ее при себе в знак того, на что я готов пойти, защищая твое имя. Видишь, у нее на перьях еще сохранилась кровь предателя.

У Алиеноры все сжалось внутри. Глаза Людовика напряженно и опасно поблескивали. Казалось, он в любую секунду готов выхватить меч и заколоть первого встречного просто из удали. Она вдруг очень обрадовалась, что Петронилла вышла из комнаты.

– Ты убил де Лезе? – Она надела перчатку.

– Это было необходимо, – резко произнес он. – Они бросили мне вызов. Я проявил снисходительность к жителям Пуатье, но в Тальмоне пришлось продемонстрировать суровость. – Он хмуро посмотрел на жену. – Незачем было Сугерию мчаться в Пуатье. Я отлично справлялся самостоятельно, а его приезд ослабил мои позиции. Теперь все считают меня слабаком, на вторых ролях, ведомым, но я им показал, всем показал. – Лицо его скривила гримаса. – Де Лезе отрекся от своей клятвы и опозорил нас, забрав кречетов. Догадываешься, что я сделал?

Алиенора покачала головой, настороженно глядя на мужа.

– Я собственным мечом отрубил ему руки и ноги и приказал прибить их к воротам замка – в назидание другим. Пусть никто не смеет брать то, что ему не принадлежит, или обманывать меня.

Глаза его казались почти черными из-за того, что расширились зрачки, и Алиенора испугалась, не зная, чего ожидать от него еще. Пред ней стоял не набожный и неуверенный юнец, а дикое и свирепое существо. Она протянула руку в перчатке и попросила:

– Дай мне птицу.

Людовик пересадил сокола на запястье Алиеноры, и теперь уже оба уклонялись от взмахов крыльев. Алиенора почувствовала вес птицы, ее невероятную силу. Кречет – самая большая и красивая разновидность сокола. Он уступает в силе только золотому орлу.

– Suau, mea reina. Suau, – забормотала Алиенора на своем южном наречии. – Спокойно, моя королева, спокойно.

Она поглаживала соколиную белую грудку, приговаривая ласковые слова. И постепенно птица перестала хлопать крыльями и перебирать лапами, цепко обхватив руку Алиеноры. На макушке кречета осталось коричневое пятно.

Людовик не сводил глаз с Алиеноры, по-прежнему тяжело дыша, и пока она успокаивала птицу, он тоже успокоился и уже не смотрел так дико.

– Ты поступил, как счел нужным, – сказала она.

Он напряженно кивнул.

– Да, как счел нужным, – повторил он и сжал кулаки. – Сугерий доложил мне, что ты потеряла ребенка.

Ее пронзило горе и чувство вины, но она сохранила спокойствие из-за птицы на руке.

– Этого не должно было случиться.

– В праздник святого Дионисия, как мне было сказано, – чуть ли не с упреком произнес он. – Бог, должно быть, был чем-то недоволен. Мы, наверное, провинились перед Ним, раз Он забрал свою милость. Я помолился и покаялся в соборе Пуатье.

– Я тоже молилась.

Мысль о потерянном ребенке стала ее безмолвной мукой. Она ощущала потерю так, словно ее собственная жизненная искорка не загорелась. Неужели она действительно совершила проступок? Это не давало ей покоя.

Людовик прокашлялся.

– В Пуатье я услышал от одного священника, что наш брак не будет благословлен потомством из-за близкого родства.

Алиенора горестно взглянула на него:

– Священники часто говорят от себя, а вовсе не передают слова Бога. Разве церковь не связала нас браком, разве не она благословила нас с самого начала? Так неужели та же самая церковь теперь передумала из-за какой-то прихоти? – Она заговорила с жаром, и птица сразу разволновалась, захлопала крыльями. Алиенора снова ее успокоила и обуздала свой гнев.

– Да. – У Людовика словно от сердца отлегло. – Конечно, ты права. – Он потер лоб.