Дитя огня - Юлия Крен

939 год

Просыпаясь по утрам, Матильда всегда невольно замирала, ожидая услышать привычный шум моря. И каждый раз, когда ей это не удавалось, она вспоминала, что с недавних пор живет не в Фекане, а в Байе. Девушка скучала по рокоту волн и немало удивлялась этому. Собственно говоря, в Фекане она никогда не чувствовала себя уютно и в доме Спроты тоже оставалась чужой. Матильду по-прежнему обеспечивали всем необходимым, но она так и не определила до конца свое положение и свою роль в этих стенах. Девушка научилась орудовать иголкой и ниткой и помогала шить новые платья для Герлок – Спрота, в отличие от нее, годами носила одну и ту же одежду. Способности Матильды к чтению и письму тоже были оценены по достоинству, потому что Спрота не умела ни того, ни другого, а Герлок умела лишь отчасти, и скоро обе женщины настолько привыкли к юной послушнице, что бо́льшую часть времени проводили в ее обществе. Слуги тем не менее бросали на Матильду подозрительные взгляды: ее неразговорчивость воспринимали как горделивость, а стремление к одиночеству – как враждебность, и девушка не делала ничего, чтобы исправить эту ошибку. Она ни с кем не стремилась поддерживать добрые отношения. Ей ведь хотелось вернуться наконец в монастырь, а не жить у Спроты.

Прошло уже два с половиной года, а Матильда ни на шаг не приблизилась к исполнению этого желания, и когда несколько недель назад она уехала из Фекана, путь ее лежал не к священным стенам, а в Байе – город на западе Нормандии, расположенный довольно далеко от моря. Матильда убеждала себя в том, что ей не важно, где жить, поскольку вне монастыря она везде чувствовала себя чужой, но во время поездки (которая Спроту, Герлок и маленького Ричарда вела к цели, а ее, наоборот, все больше отдаляла от нее) девушка испытывала злость, которая становилась все сильнее. Матильда понимала, что должна быть благодарна, ведь здесь ей предоставили защиту от врагов, еду и крышу над головой, но каждый новый день казался ей пыткой, жизнь – пустой тратой времени, а Спрота и Герлок – не подругами (хотя они были вполне готовы ими стать), а чужими людьми, не способными понять ее. Как же она скучала по Мауре, вместе с которой подолгу молилась и трудилась в скриптории! Маура поняла бы ее чувства, разделила бы ее стремление к воздержанию и отчужденность от жестокого мира, укрепила бы в ней веру.

Но Маура была мертва, и Матильде приходилось почти все свободное время проводить с Герлок и Спротой. В это утро они тоже собрались вместе в самом большом зале замка – единственном месте, где можно было согреться. Женщины придвинулись ближе к камину, потому что весна только началась и солнце еще не радовало теплом. Матильда уединилась в уголке, чтобы, стоя на коленях на каменном полу, прочитать утреннюю молитву. Она не могла посещать богослужения так часто, как хотела, но старалась не пропускать молитвенные часы. Однако в этот день девушка никак не могла собраться с мыслями, смотрела на паутину в углу, которую не заметила нерадивая служанка, и не могла произнести ни одного слова, восхваляющего Бога.

Герлок, как всегда в легком платье, первой отошла от камина, не выдержав долгого бездействия, и приблизилась к Матильде. Ее не смутило то, что девушка молилась: Герлок почти никогда не обращала внимания на занятия других людей.

– Ты только взгляни!

Герлок грациозно покружилась, но Матильда не сводила глаз с паутины и лишь боковым зрением заметила новую брошку на накидке, надетой поверх не менее новой туники.

– Как сверкает камешек! А хочешь прикоснуться к этой ткани? Она такая мягкая, такая блестящая!

Девушка встала прямо перед Матильдой, и той не оставалось ничего иного, кроме как посмотреть на нее. Прикоснуться к ткани она все же отказалась.

Раньше Матильда считала, что Герлок безнадежно тщеславна, но потом поняла, что красивой одеждой та пытается доказать всему миру свое высокое происхождение и благородство. Герлок хотела выглядеть как дочь графа, а не кровожадного разбойника, и прежде всего как женщина с франкскими корнями. Не в последнюю очередь ради этого несколько лет назад Герлок стала носить франкские платья. По мнению Матильды, ее наряды все же были слишком яркими, легкомысленными и кричащими.

Послушница сжала губы и отвернулась.

– Боже мой! – воскликнула Герлок и закатила глаза. – Как можно быть равнодушной к красивым вещам? Почему ты всегда носишь ужасную серую или черную одежду? И зачем ты прячешь свои роскошные волосы?

– Черный – это цвет монашества, а к красоте я не стремлюсь, – как всегда, коротко ответила Матильда.

Она не презирала Герлок, нет. Несмотря на всю свою поверхностность, сестра графа Вильгельма была прямым и бесхитростным человеком, и даже если ее шутки часто становились язвительными, она не переступала тонкую грань и никогда не унижала других людей. С ней было интересно, ведь она отличалась наблюдательностью и могла рассказать о многом – от принципов управления государством до простых сплетен. И все же до тех пор, пока Герлок не научится уважать особенности ее характера, Матильда не желала замечать в ней ничего хорошего.

– Оставь ее в покое, – вмешалась Спрота. – Мы знаем, что тебе нравятся красивые платья, а Матильде – молитвы, что ты любишь разговаривать, а Матильда предпочитает молчать. Все люди разные.

Матильда часто слышала эту фразу из ее уст. Спрота относилась к тем людям, которые равнодушно принимали все, что преподносила им жизнь.

Сначала Матильда презирала эту женщину, ведь она была всего лишь конкубиной, а не супругой графа, однако Спроте было совершенно не свойственно презрение, и тот, кто испытывал это чувство по отношению к ней, в конце концов и сам о нем забывал. Матильда не могла с уверенностью сказать, выработался такой трезвый взгляд на мир в течение долгих лет или же был прирожденным качеством, но иногда она завидовала невозмутимости Спроты.

Герлок хотела возразить, но ее прервал чей-то взволнованный голос. В комнату вбежал Ричард – глаза его, как всегда, горели, а щеки стали пунцовыми от воодушевления.

– Я перескочил через забор, а он был вот такой высоты. – Мальчик поднял руку над головой. – Сначала лошадь испугалась, но я пришпорил ее, и она просто не могла не прыгнуть.

Слова лились бурным потоком, как это часто бывало, когда Ричард рассказывал о своих уроках верховой езды. Уже в четыре года он, как и многие из его франкских ровесников, впервые сел на лошадь, а сейчас учился вести бой, сидя верхом на коне, и преодолевать препятствия.

Спрота нежно погладила его по голове:

– Тише, тише, мы не можем разобрать ни слова.

Ричард быстро отстранился. Он считал себя слишком взрослым для таких проявлений материнской любви. Пухлощекий ребенок, которого Матильда однажды встретила в Фекане, превратился в худенького мальчишку.

Он продолжал воодушевленно рассказывать, смешивая франкские и датские слова. Именно для изучения датского языка они оставили Фекан и переехали в Байе. Даже если Вильгельм и Герлок подражали всему, что было свойственно франкской культуре, северных обычаев и традиций придерживались многие нормандцы, и Ричард как будущий граф должен был понимать их речь. В Фекане уже никто не пользовался датским языком – на нем говорили только в западных областях и в окрестностях Байе.