После долгой разлуки - Кейт Хьюит

— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещала она, — но если такое поведение действительно спровоцировано травмой, тогда, возможно, мы что-то упустили. Уровень его эмоциональной подавленности чрезвычайно высок. — Она помолчала, дав Бьянке возможность осознать сказанные ею слова. Затем спросила: — Вы пытались говорить с Лючио о его отце? Я понимаю, что легче вообще не говорить об этом, но Лючио нужно дать выход своим чувствам.

— Я пыталась с ним поговорить, — сказала Бьянка. — Он тут же начинал плакать. — Она прикусила губу. — И для меня это тяжело — говорить об Энцо.

— Конечно, — тихо проговорила Аллегра.

— Лючио всегда любил рисовать, — сказала Бьянка. Голос ее дрожал, но лицо осветила надежда. — Он ничего не нарисовал с тех пор, как перестал говорить, но если вы поможете ему… — Бьянка замолчала и умоляюще взглянула на Аллегру.

Аллегра улыбнулась. Ей хотелось надеяться на лучшее, но она не могла ничего гарантировать.

— Я думаю, занятие рисованием поможет Лючио. Но удастся ли нарушить его молчание — покажет лишь время, — Она пожала плечами и накрыла ее руку своей. — Я сделаю все возможное, — добавила она, увидев, что глаза женщины наполнились слезами.

На следующий день Аллегра повела Лючио в мастерскую на втором этаже. Он держался удивительно послушно. Встав посредине комнаты, мальчик задержал взгляд на художественных принадлежностях, но затем глаза его снова потухли.

— Стефано говорил мне, что тебе нравится рисовать, — сказала Аллегра. — Возле его рабочего стола висят твои рисунки. Ты любишь рисовать цветными карандашами? — Аллегра села на пол и стала вынимать из коробки карандаши — один за другим. Она называла цвета, а Лючио молча смотрел на нее.

— Ты любишь рисовать? — тихо повторила Аллегра. Она взяла белый лист бумаги и положила перед ним.

Лючио долго смотрел на чистый лист, затем отвел глаза в сторону.

Аллегра продолжала непринужденно болтать. Она нарисовала несколько линий, показала ему, но Лючио ничего не сказал.

Наступило время ланча, и Лючио молча проследовал за ней на кухню. Аллегру охватило чувство отчаяния и беспомощности. Ей не удалось достучаться до мальчика, как не удавалось никому.

Большинство детей, с которыми она работала, не находились в таком безнадежном состоянии, как Лючио. Эта стена молчания, отсутствующий взгляд… Ей не за что было зацепиться, и Аллегра уже начинала терять надежду.

Мальчику нужен опытный психиатр, а ей — арт-терапевту, с двухгодичным опытом работы, — справиться с этой задачей не по силам. Когда вернется Стефано, решила Аллегра, она скажет ему об этом.

Вечером, когда Лючио уложили спать, в гостиную, где Аллегра сидела с книгой, зашла Бьянка.

— Тебя просят к телефону, — сказала она, протягивая ей трубку. — Это Стефано.

Сердце Аллегры бешено забилось. Она улыбнулась, пробормотав благодарность, и взяла трубку.

— Да, я слушаю.

— Аллегра…

Ей было удивительно услышать эмоции в его голосе. В нем звучало облегчение и, возможно, сожаление. Нечто глубокое и необъяснимое.

— Привет, Стефано, — тихо сказала она.

— Как идут дела у Лючио? — спросил он, стараясь говорить как можно более невозмутимо.

— Пока без изменений.

— Не сказал ни одного слова?

— Нет. Пока рано говорить об этом. Если подавленная травма действительно является причиной его симптомов, ему сначала надо все вспомнить. И почувствовать. Он должным образом не горевал. И ему нужно сделать это.

— Каким же образом можно побудить человека горевать?

— Предоставить ему безопасное пространство для того, чтобы выразить себя, — тихо ответила Аллегра. — Лючио — экстремальный случай. — Она помедлила. — И аутизм мы не можем исключить.

Аллегра прикусила губу, задумавшись.

— Вот что я еще думаю, — медленно сказала она. — Может быть, он подавляет в себе еще какие-то воспоминания — те, о которых мы не догадываемся?

— О чем ты говоришь? — Аллегра услышала нотку нетерпения в голосе Стефано. Он так же, как Бьянка, мучительно ждал чудесного исцеления.

— Возможно, это связано с моментом смерти Энцо? — продолжала размышлять Аллегра. — Если он видел Энцо…

— Это невозможно. Бьянка сказала, что он спал.

— Может быть, он случайно услышал что-то? — предположила Аллегра. — Маленький мальчик может легко извлечь слова из контекста и обвинить себя в чем-то…

— Ты думаешь, что он винит себя за смерть отца? — с недоверием спросил Стефано.

— Я не знаю, — ответила она, стараясь говорить ровно и спокойно.

— Ну тогда выясни это, — резко бросил Стефано и, прежде чем Аллегра успела сформулировать ответ, вздохнул и сказал: — Прости. Я знаю, ты делаешь все возможное.

— Я стараюсь, — прошептала она, и они оба замолчали, слушая дыхание друг друга. Аллегра хотела сказать ему еще нечто, что не относилось к Лючио, а касалось только их двоих. Но не знала, с чего начать. И Стефано, кажется, тоже не знал.

Телефонный провод образовал между ними странную, интимную связь. Временную связь, потому что после бесконечного томительного момента Стефано тихо сказал: «Спокойной ночи, Аллегра», — и повесил трубку.

На следующее утро Аллегра вновь привела Лючио в студию. Она попыталась заинтересовать мальчика, предлагая ему пластилин, краски, цветные карандаши, но он остался безучастным.

Решив использовать другой подход, Аллегра сама нарисовала картинку.

— Вот это вид из моего окна, — сказала она, с улыбкой набросав простые силуэты гор, солнце и небо. — Я люблю смотреть из него каждое утро. — Аллегра протянула рисунок Лючио. — Ты хочешь добавить что-нибудь в эту картинку? Что ты видишь из окна?

Лючио смотрел на листок долгое время — так долго, что рука у Аллегры заныла и ей захотелось опустить ее. Затем он взглянул на карандаши, и у Аллегры перехватило дыхание.

Лючио взял черный карандаш и методично, как он делал все остальное, закрасил в черный цвет и горы, и небо, и солнце. В некоторых местах бумага порвалась: с таким ожесточением закрашивал картинку мальчик.

Аллегра была потрясена: Лючио проявил коммуникативность. И послание его было ясным и ужасным.

Мальчик находился в ловушке подавленных воспоминаний и чувств — и не мог избавиться от них.

Точно так же, как они со Стефано.

Аллегра отодвинула в сторону черный лист бумаги и положила руку на плечо мальчика. Он не пошевелился.

— Когда умер мой отец, — тихо сказала Аллегра, — иногда я чувствовала внутри себя пустоту, будто внутри меня ничего не было. А иногда ощущала себя настолько наполненной, что мне казалось: сейчас я взорвусь, если не сделаю что-нибудь. Но я не знала, что мне делать.