Та, что разучилась мечтать - Юлия Монакова

Во время беременности Саня свято верила, что выписка из роддома станет для неё счастливейшим днём. Она мечтала о настоящем празднике, о том, что самые близкие, самые родные и любимые люди встретят её с воздушными шариками и цветами, а дома будет ждать любимый “наполеон”… Ну и что, что кормящим матерям такое нельзя – уж малюсенький-то кусочек она съест, непременно съест! А ещё день непременно будет солнечным и тёплым.

На деле же всё вышло иначе. Саня выписывалась одна, дочку оставляли в больнице. Какие уж тут шарики, какой праздник, когда весь смысл жизни отныне заключался лишь в ежедневных визитах к своей крохе, чтобы побыть с ней рядом хотя бы немного, а затем, обливаясь слезами, возвращаться домой… Все мысли теперь были только об одном: как там её девочка? Прибавила ли хоть граммульку?

Саня временно перебралась к родителям. Чеба не возражал – кажется, он и сам вздохнул с облегчением, потому что явно не знал, как вести себя с этой новой Саней – той, которая стала похожа на тень. Она не реагировала на его неуклюжие утешения в духе “всё будет хорошо”, не откликалась на попытки втянуть её в разговор на отвлечённые темы – короче, обоим было проще по отдельности, а не вместе.

Ляльку выписали только через три месяца – в августе, по злой иронии судьбы как раз в тот самый день, на который была изначально назначена предполагаемая дата родов. Не было счастья, воодушевления, поздравлений и подарков, только нечеловеческая усталость, растерянность – “что же теперь делать?” – и страх, когда ей наконец вручили свёрток с дочерью и пожелали удачи. К тому же с утра зарядил дождь – унылый и выматывающий, как зубная боль.

Чеба явился с маменькой. Оба были с пустыми руками; муж вообще выглядел не на шутку испуганным. Когда Саня отогнула уголок пелёнки, чтобы продемонстрировать молодому отцу лицо дочери, тот вытаращил глаза в неподдельном шоке:

– А чего она такая маленькая?!

– Ты дебил? – не выдержав, тут же взвилась Саня, нервы которой и так были на взводе и буквально звенели от напряжения. – Вообще-то она родилась раньше срока…

– Так ведь уже сколько времени прошло, – пожал он плечами.

То ли святая наивность, то ли обычный бытовой идиотизм, в который раз подивилась Саня. Чеба, видимо, считал, что за те три месяца, что их дочь провела в больнице, она выпишется классическим розовощёким младенчиком на три пятьсот с перетяжечками на пухлых ручках и ножках.

Санины родители всё-таки купили цветы. Мама, увидев внучку, тут же принялась рыдать, тщетно уверяя всех, что это “от радости”.

Затем все фотографировались на память, но Саня почему-то чувствовала, что ни за что на свете не захочет пересматривать эти фотографии. По традиции брезгливо поджимающая тонкие губки Виолетта Эдуардовна, растерянный Чеба, держащий над ней зонт, заплаканная мама и смущённый отец… и она сама, Саня – похудевшая, измученная, бледная как призрак. Ни грамма косметики, под глазами тёмные круги, волосы кое-как убраны в хвост на затылке, а любимый светлый плащ, который так шёл ей раньше, теперь висит неопрятным мешком…

Мама, недобро покосившись на сватью, обратилась к ней тоном, в котором явственно слышалась скандальная нотка:

– Виолетта Эдуардовна, а вы на руки малышку не хотите взять?

Глубокоуважаемая свекровь дёрнулась и перекосилась, как будто ей предложили дотронуться пальцем до таракана или дождевого червя.

– Я уже забыла, каково это – держать таких маленьких детей… – отозвалась она уклончиво.

– Ну так привыкайте! – напористо подхватила мама. – Всё-таки это ваша внучка. Положение, так сказать, обязывает…

– Лично я придерживаюсь мнения, что детей рожают для себя, а не для бабушек и дедушек, тем более лично я изначально была против того, чтобы они так рано обзаводились потомством, – высокомерно вздёрнув бровь, отозвалась свекровь, однако потом всё же снизошла и приняла на руки крошечный свёрток.

– Не похожа на Ванечку совсем, – разглядывая личико Ляльки, подытожила она наконец с каким-то тайным подтекстом. – Ну ни капли!