Во власти теней - Жюльетта Бенцони

В этот вечер впервые за все время со дня рождения сына Фьора нарушила свое молчание, и вместо того, чтобы подняться после ужина к себе, как это бывало прежде, она осталась в зале и попросила Леонарду сделать то же самое. Вечер выдался довольно прохладным, и Флоран разжег в камине целую охапку сосновых веток. Они весело потрескивали, распространяя повсюду в огромной зале приятный аромат смолы.

Молодая женщина какое-то время в задумчивости смотрела на огонь, а затем перевела на Леонарду взгляд своих печальных глаз.

– Заранее прошу у вас прощения, моя дорогая Леонарда, за все, что собираюсь сделать. Поверьте, прежде чем решиться на это, я многое передумала. Пока короля не было, у меня было на это время, но теперь, когда он вернулся, я больше не могу медлить.

– Уж и не знаю, Фьора, что вы хотите мне сказать, но я очень ценю то, что вы наконец-то заговорили со мной. Ваше долгое молчание приводило меня в отчаяние. Мне казалось, что я для вас больше ничего не значу, ведь вы перестали поверять мне ваши горести…

Голос ее прерывался от подступивших слез. Старая дама мужественно их в себе подавила, но одна слезинка все-таки выкатилась из ее ярко-голубых глаз, казалось, навечно сохранивших свою молодость. Фьора накрыла рукой руку своей верной подруги.

– Что я могу сказать вам, чего бы вы не знали сами? Напротив, я признательна вам за то, что вы не пытались нарушить мое молчание. Я не смогла бы услышать ничего, кроме угрызений своей совести и внутреннего голоса скорби.

Последние слова вызвали у Леонарды взрыв возмущения, а вся ее печаль сразу улетучилась.

– Я так и знала, что до этого дойдет! Угрызения совести? Но почему? Только из-за того, что вы не позволили мессиру Филиппу запереть вас в Селонже? Сам-то он пробыл бы там недолго и снова кинулся бы в бой. А может, вы хотите сказать, что этим поступком могли бы изменить ход событий или что вы были бы менее несчастны, находясь сейчас в его замке, а не здесь?

– Конечно, я ничего не смогла бы сделать, но я была бы в Селонже, как он того хотел, и в этом вся разница. Поймите, Леонарда, человек, убивший моего мужа, – губернатор Дижона, действовал от имени короля… и я просто не имею права воспитывать своего сына в доме, который был подарен этим самым королем.

– Господи Иисусе! – простонала старая дама, изменившись в лице. – Неужели вы снова собираетесь куда-то отправиться ради осуществления бредовых планов отмщения? Неужели вы снова хотите погрузиться в эту ужасную, полную лишений кочевую жизнь, которую мы с вами вели на протяжении последних двух лет? Перед господом богом, который слышит меня сейчас, клянусь, что я не смогу больше этого вынести. Да, не смогу!

На этот раз она все-таки разрыдалась, закрыв дрожащими руками лицо. Опечаленная тем, что заставила ее так страдать, Фьора опустилась рядом с ней на колени, как, бывало, делала, будучи ребенком, провинившись в чем-нибудь, и отвела ее руки.

– Успокойтесь, душа моя, – сказала она нежно. – Клянусь вам всем, что для меня свято, мысль о мщении не приходила мне в голову, и речь не об этом. Я знаю, что по моей вине вы много страдали, и раскаиваюсь в этом. И хочу в утешение вам напомнить, что я не довела до конца свой последний замысел. Так же, как и Деметриос! Жернова господа бога мелют медленно, но верно, а мы – всего лишь песчинки, хотя у каждого из нас огромное самомнение! Я не стану больше мстить, дорогая Леонарда, никогда!

– Неужели?

– Вы мне не верите? Ах да, конечно, ведь я только что просила у вас прощения за то, что собираюсь сделать в будущем. Но это единственно потому, что я знаю, как вы счастливы здесь, как привязаны к этому дому. Кстати, я тоже привязалась к нему. К сожалению, со всем этим придется расстаться. Пожалуйста, поймите меня, даже если я и не таю злобы на короля за приговор, о котором он, вероятно, ничего не знал, все равно, мессир де Краон судил его именем. Остаться здесь – значило бы молча согласиться с тем, что было совершено. Когда-нибудь мой сын упрекнет меня в этом.

Фьора поднялась и медленно прошлась вдоль камина, засунув руки в широкие рукава своего платья. Леонарда следила за ней в состоянии, близком к отчаянию. Старая дама скользнула взглядом по окружающей обстановке, и сердце ее сжалось – она поняла, как все это стало ей дорого. Она надеялась провести здесь остаток своих дней. Наконец Леонарда проговорила:

– Не рассчитываете ли вы в таком случае, что будете воспитывать своего сына исключительно в любви к Бургундии и в ненависти к Франции?

– Нет. Конечно, нет, но…

– Когда ему исполнится двадцать лет, Бургундия станет французской провинцией. Короля Людовика, наверно, уже не будет на этом свете, но останется его наследник, и он будет править, а ваш сын будет одним из его подданных. Неужели вы хотите отныне зачислить его в ряды мятежников, немногочисленные и разрозненные? Не секрет, что бывшим подданным герцога Карла приходится теперь выбирать между Францией и Германией. Вам надо подумать о будущем вашего мальчика. Но каково будет это будущее, если вы оскорбите короля, возвратив ему его подарок?

– Король – мудрый человек. Я уверена, он поймет меня. Нет ничего необычного в том, что я отвезу сына в Селонже.

– А вы уверены, что замок де Селонже все еще существует?

Фьора остановилась и с недоумением посмотрела на Леонарду:

– А почему бы ему не существовать?

– Потому что обычно имущество человека, казненного по обвинению в участии в мятеже, становится собственностью короля. Может так случиться, что у нашего маленького Филиппа не окажется ничего, кроме этого поместья, которое вы хотите сейчас так необдуманно возвратить.

– Вы забыли, что благодаря стараниям Агноло Нарди доставшееся мне по наследству состояние приносит хорошие доходы? А это значит, что у него будет, по крайней мере, солидный капитал!

– Слишком мало для такого важного сеньора, каким он имеет право быть. Почему бы вместо того, чтобы швырнуть завтра в лицо королю Людовику ваши документы на право владения поместьем, вам не подать ему жалобу? Он ведь уже доказал вам, что вы можете доверять ему и что он питает к вам чувство истинной дружбы. Между прочим, вы только что сказали, что это мудрый человек… Но прошу вас, ни в коем случае не забывайте того, что сказал нам во время своего последнего визита мессир де Коммин: он изменился и теперь, кажется, находит удовольствие в войне, к которой раньше питал отвращение. Он даже отправил в изгнание одного из своих самых мудрых советников…

– В Пуатье? Это не такое уж жестокое изгнание.

– Несомненно, да только сир д'Аржантон ведь собирался в скором времени вернуться, а мы все еще ничего о нем не знаем. Опасайтесь оскорбить короля, Фьора! Никому не ведомо, что таится в глубине его души. И потом, куда вы надумали ехать, ведь на носу зима? Прямехонько в Селонже?

– Нет, не совсем. Сначала в Париж, к нашим друзьям Нарди, которые, я уверена, будут рады принять нас и которые…

– …и которые, возможно, будут не так гостеприимны, если мы заявимся к ним незвано, да еще, что вполне вероятно, как изгнанницы? Куда мы тогда поедем с младенцем на руках? Этот дом ваш, Фьора, и у вас нет другого! Подумайте об этом, когда завтра отправитесь к королю!