Белый танец - Рита Навьер

В этот момент я её возненавидела всем сердцем. Она издевается? Мало того, что он меня в таком унизительном виде лицезрел, так ещё и обслуживать его? Я насупилась, но как с ней поспоришь?

До боли стиснув челюсти, я развернулась и пошла, куда она мне указала. С каждым шагом моя уверенность стремительно таяла. Сердце вновь начало колотиться, а у самой двери, наоборот, как будто замерло.

Я и сама остановилась на миг, глубоко вдохнула и отворила дверь. Не озираясь по сторонам, я двинулась прямиком к журнальному столику, заваленному таблетками. Потянулась к пустому графину. Заметила, как дрожит рука. Я не поворачивалась, не разглядывала комнату, однако безошибочно чувствовала, что комсорг справа. Лежит на диване, или кровате, или тахте, не знаю, в общем, справа. И взгляд его чувствовала, от которого жгло лицо.

Я почти не дышала. Быстро взяла пустой графин и стакан и поспешно покинула комнату. И только в коридоре перевела дух.

А через пару минут несла графин с тёплым процеженным компотом обратно.

Хотела быстро поставить и уйти, но зачем-то (сама не знаю, зачем) посмотрела вправо и наткнулась на его взгляд, тяжёлый и пристальный.

Я не знаю, какого цвета у комсорга глаза, никогда не разглядывала, но сейчас они казались абсолютно чёрными и бездонными. Я вдруг растерялась и, краснея, неожиданно для самой себя спросила его тихо-тихо:

– Налить?

Он ответил не сразу, с минуту продолжал прожигать меня взглядом. А я почему-то стояла и ждала, и тоже не могла отвести глаз. Он лежал на спине, натянув одеяло под самый подбородок. Бледный, как неживой, вот только чёрные глаза лихорадочно горели. Потом, разлепив обмётанные жаром губы, он едва слышно ответил:

– Да.

Выйдя из его комнаты, я ещё какое-то время не могла успокоиться. Сердце в груди оглушительно выстукивало престо, а щёки и веки пылали огнём.

Галина Ивановна перехватила меня в коридоре.

– Всё? Теперь берёмся за гостиную.

Я бездумно кивнула и проследовала за ней.

Гостиная, как назло, оказалась не только огромной, но и заставленной всякой дребеденью: хрустальными вазочками, бронзовыми статуэтками, фарфоровыми фигурками. Правда, как и на кухне, тут было вполне себе чисто. Лёгкий, почти незаметный налёт пыли – вот и вся грязь. Так что уборка шла бодро.

Протирая рамки с фотографиями, вдруг узрела нашего комсорга в детстве. Стоял такой карапуз лет пяти возле будки с газированной водой. Судя по выражению его лица, он с самого горшка был серьёзным, идейным и правильным.

Правда, сегодня он выглядел совсем не серьёзным и не идейным.

Я намывала бесчисленные фигурки, а сама прислушивалась к звукам в квартире. Пожалуйста, пусть он больше не показывается! Ещё раз предстать перед ним в образе прислуги… ой нет, я же сломаюсь. Я и сейчас-то еле держусь.

Снова накатило тошнотворное чувство: вот что он обо мне подумал? А вдруг он расскажет в школе про меня, про мою мать? Тогда я точно больше в школу ни ногой.

Слава богу, Шевцов ни разу больше не вышел, пока я домывала их гостиную.

Галина Ивановна в третий раз предложила чай, но я, хоть и проголодалась, отчаянно замотала головой.

– Спасибо, нет! Мне пора бежать. Мама там…

Я так спешила сбежать от них, что чуть кубарем с лестницы не скатилась.