Возрожденная любовь - Мари Клармон

Веки Пауэрза прилипли к зрачкам. Все его тело было в огне, превращая мышцы в студенистую массу под зудящей кожей. Он проглотил режущий вдох, искренне сожалея, что не может просто раствориться и никогда больше не появляться на свет. Но это было вовсе не в его характере, и он не собирается доставлять жене удовольствие наблюдать его полное разложение.

Он стоически взял себя в руки – и разлепил глаза.

Какая-то добрая душа задернула шторы. Так что комната оставалась в благословенной темноте. И хотя он был признателен, полумрак не облегчал ощущения, что кто-то ободрал его плоть с костей, а потом попытался прилепить ее обратно наизнанку.

Черт, что с ним происходит? Всю жизнь Пауэрз контролировал каждый аспект своей жизни. Ничто не ускользало от него. Ничего не являлось неуправляемым, непоправимым, а теперь? Где-то он переступил невидимую черту, что забросило его на новый уровень разрушений, в которые он когда-то погрузился.

Джеймс согнул стопы и вытянул пальцы ног, любое движение сопровождалось болью. Незваное напоминание о том, что он и в самом деле еще жив. Горло горело от всепоглощающей жажды… И его знобило и трясло.

Трясло.

Господи, простыни под ним совершенно мокрые. Он что, пробежал до Гринвича и обратно? Джеймс с трудом вспомнил, как оказался в кровати, неприятная мысль от незнакомых событий. Виконт порылся в яме своих опиумных грез в поисках видений.

Одно всплыло очень быстро. Темный ангел с распростертыми крыльями пришел огласить его судьбу. В прошлом судьба всегда оказывалась пламенем и проклятием. По какой-то причине на этот раз воспоминания не пронзили его смирением, а скорее он почувствовал что-то вроде мрачной надежды, что вообще не имело никакого смысла.

Волосы ангела, словно пламя, пылали вокруг бледного лица, и он позвал Стенхоупа прямо перед вратами в преисподнюю. Он вытащил его, не позволив его сломленному телу провалиться в огненную яму.

Внезапно желудок Пауэрза подскочил к горлу, и ему пришлось подавить подступившую тошноту. Этот ангел… Он застонал. Мэгги. Этим ангелом была Мэгги, а он во время их бракосочетания вел себя как настоящий безумец. Она должно быть крайне впечатлена его способностью доказать свою нормальность.

Это ужасно унизительно. Джеймсу стало стыдно. Всего лишь несколько часов назад он стоял в соборе как самодовольный идиот, так уверенный в том, что не нуждается в помощи этой ирландки. Что он не нуждается вообще ни в чьей помощи.

И нельзя забывать: все это произошло в присутствии его отца.

Граф был свидетелем поражения Джеймса. Без сомнения, в этот самый момент старик готовит для него уединенную, обитую матрасами комнату в их загородном поместье в глуши Йоркшира.

Но с этим Пауэрз разберется потом, когда его мозг обретет свое обычное, острое как бритва, рабочее состояние, хотя, учитывая текущее самочувствие, он боялся, что тот никогда больше не станет острее хлебного ножа.

Стенхоупу хотелось пить и поскорее выбраться из кровати. Он заворчал. Это не совсем правда. Он мечтал утонуть в перине и быть похороненным среди мягкого белого пуха. Пуха, который будет щекотать, и прикасаться к нему с нежностью, которой он давно не позволял себе ощутить. С нежностью, которая, в конце концов, задушит его и позволит покинуть этот мир боли и воспоминаний.

Отогнав жалость к себе, Джеймс переместился к краю постели. Каждое движение вызывало новый прилив тошноты. Его не стошнит. Он не потерпит очередного унижения. Мужчина вроде него в состоянии выдержать выпивку и опиум. Он не проявит себя беспомощным младенцем.

Несмотря на это, к тому времени как ему удалось подняться и перекинуть ноги через край кровати, пот, который раньше слегка выступал на лбу, теперь струился по его спине. Джеймс запыхтел. Каждый вдох оказывался тяжелым испытанием, которое необходимо было преодолеть, чтобы мир прекратил вращаться, а его желудок оставался послушным.

Стенхоуп несколько раз моргнул и оглядел комнату. Все вроде было на своих местах. Темные тени напоминали кресла и столы, только один из стульев, похоже, немного двигался. Очередное доказательство того, что он на пороге сумасшествия?

Но тут тень заговорила, мелодичный голос сопровождался шорохом ткани.

– Рада видеть, что вы очнулись.

Джеймс поморщился. К его и так неприятным ощущениям от потери самоконтроля добавилось уже знакомое чувство унижения.

– Если я только не хожу во сне, то мое пробуждение является довольно очевидным фактом, не нуждающимся в дополнительных комментариях.

Маргарет пошевелилась на стуле, ее объемные юбки колыхались вокруг, как непроницаемые, темные глубокие воды.

– Ну, по крайней мере, понятно, что сарказм остался при вас, хоть вы и слабы, как барашек. Я надеялась, вы поспите подольше.

Пауэрз подавил приближающуюся тошноту, мечтая как можно скорее поставить ирландку на место за ее намеки на то, что его место среди овец. Вместо этого он пробормотал:

– Неучтивое поведение просто является одной из черт моего характера, к которым вам придется привыкать, виконтесса.

Мэгги пожала плечами.

– Разве я не знала, что с вами будет сложно?

Она что, его дразнит? У нее хватает на это дерзости? Стенхоуп задумался. Да. Маргарет Кассиди… Нет, леди Стенхоуп, виконтесса Пауэрз пока во всех смыслах, кроме одного, несомненно, обладала такой дерзостью. Что по какой-то иррациональной и крайне раздражающей причине нравилось Джеймсу.

– Хм. Рад, что оправдал ваши ожидания.