Узник в маске - Жюльетта Бенцони

Молодая пара приняла военный парад и терпеливо выслушала нескончаемую речь канцлера Сегье, увешанного золотом с ног до головы, считавшего этот день и собственным триумфом. Ни для кого не составляло тайны, что Мазарини доживает последние дни; в этой связи самоуверенный канцлер прочил самого себя в премьер-министры. Наконец длиннейший кортеж королевы, направляющейся в Лувр, тронулся с места. Людовик XIV с видимым облегчением вскочил на красивого гнедого коня; Мария-Терезия уселась, по словам хрониста, в «колесницу, превосходящую красотой ту, в которой безосновательно представляют возлежащим наше светило; кони, впряженные в эту колесницу, затмили бы скакунов, влекущих это сказочное божество».

Люди встречали королеву криками воодушевления, она отвечала им сперва робкой, потом все более уверенной улыбкой и все более весело помахивала ладошкой. Перед ней гарцевал человек, которого она теперь любила сильнее всех на свете, в этот чудесный день он сулил ей безбрежное счастье. Однако этой встрече было далеко до испанской помпы, до преклоняющих головы людей, в религиозном безмолвии провожавших глазами венценосных идолов, похожих пышностью на хоругви на крестном ходу. В Париже народ тоже вышел приветствовать своих владык, но поклоны быстро сменялись подбрасываемыми в воздух шапками и произнесением нараспев рифмованных строчек:

Скорей расстанься, королева,

С красивым прозвищем «инфанта»

В объятьях царственного франта!

В шесть часов вечера торжественная процессия, сопровождаемая бравурной музыкой, достигла наконец Лувра, который по такому случаю успел принять щеголеватый вид, чему поспособствовало длительное отсутствие двора. Чету ждали обновленные покои, свежие драпировки и море цветов. Квадратный внутренний двор еще не принял свой окончательный вид, но это не портило впечатления.

Сильви наблюдала за процессией вместе с госпожой де Навай и госпожой де Мотвиль с балкона особняка Бове, принадлежавшего камеристке Анны Австрийской Като, по прозвищу Кривая, обогатившейся благодаря своему подвигу, это она, завладев во время Фронды молодым королем, лишила его невинности… Мать короля была в восторге от ее поступка, вследствие чего супруг сей особы, торговавший прежде лентами на галерее дворца, был произведен в советники и бароны де Бове. На удачливую пару низверглась подлинная манна небесная. Она приобрела у Мадлен Кастильской, супруги Фуке, участок вдоль улицы Сент-Антуан, на котором возвела чудесный особняк, новизна которого заключалась в главном фасаде, выходящем непосредственно на улицу и оживленном многочисленными балконами.

Сейчас эти балконы были украшены алым бархатом. На одном из двух, самых красивых, стояли Анна Австрийская, ее свояченица, мать английского короля, и молодая Генриетта, дочь последней; на втором — Мазарини и Тюренн. Остальные видные придворные, не участвовавшие в процессии, столпились на других балконах.

Госпожа де Фонсом и две ее подруги оказались здесь вопреки своей воле, они дружно презирали баронессу де Боне вместе с ее свеже намалеванным гербом и не видели большой разницы между ею и заурядной содержательницей борделя. Однако королева-мать лишила их возможности отказаться, назвав их в числе приглашенных, раз она сама почтит этот дом своим присутствием, значит, там не грех находиться и всем прочим. Упрямицам пришлось уступить, благодаря чему Сильви удостоилась приветствия господина де Грамона, шествовавшего позади короля, вместе с другими маршалами Франции.

Однако стоило процессии удалиться, как три подруги, ничуть не желая продолжать пользоваться гостеприимством Като Кривой, поспешно простились с ней и поехали в Лувр окольной дорогой, чтобы успеть приготовиться к прибытию королевы.

Выйдя из кареты перед главным входом — эту роль все еще выполняли Бурбонские ворота, но скоро этому должен был быть положен конец, ибо Людовик XIV уже принял решение снести последние остатки Старого Лувра, — Сильви столкнулась с осанистым господином лет сорока, одетым, правда, по моде десятилетней давности, чья речь и загар выдавали любителя приключений, прибывшего издалека. Черты его лица были неправильны, но не лишены приятности. Приветствуя Сильви, он проявил отменную учтивость.

— Покорнейше прошу простить мне бесцеремонность, милостивая госпожа. Только что я находился в толпе, и мне указали на вас, назвав герцогиней де Фонсом. Я приду в отчаяние, если это окажется ошибкой, и не смогу ее себе простить…

— Нет, вас не ввели в заблуждение. Я ношу именно это имя и титул, однако позвольте узнать, чем вызван ваш интерес?

— Я был бы вам весьма обязан, если бы вы согласились коротко со мной переговорить. Я собирался нанести вам визит, но вы редко бываете дома, поэтому, надеюсь, не будете в обиде, если я воспользуюсь этой возможностью.

— У вас ко мне какой-то важный разговор? Как вы понимаете, я не могу задерживаться надолго, как и заставлять ждать меня на пороге дворца других дам.

— Разумеется, не здесь! Предоставьте мне честь, госпожа герцогиня, и назначьте аудиенцию.

— Что ж, раз вы знаете, где я живу, приходите завтра к шести часам вечера. В это время я смогу уделить вам несколько минут. Кстати, не назовете ли вы мне свое имя?

Незнакомец ретиво махнул по мостовой видавшими виды перьями своей шляпы.

— Примите мои извинения! Я должен был с этого начать. Фульжен де Сен-Реми. Я приплыл с Островов. Признаться, мы с вами некоторым образом родня…

Его последние слова не выходили у Сильви из головы, пока она шла вместе со своими спутницами к королеве. Там их ждала новость, герцогиня де Бетюн, как выяснилось, выздоровела и явилась снова принять на себя обязанности, которые со времени королевского бракосочетания выполняла госпожа де Фонсом. Начала она с инспекции гардероба Марии-Терезии и ее драгоценностей. Впрочем, Мария Молина и остальные испанки, а также Набо и Чика отказывались ее признавать. Молина не желала знать никого, кроме «сеньоры де Фонсом», и не понимала, зачем сюда вторглась эта самозванка, зачем та перебирает драгоценности, тем более что их сохранность — дело не камеристки, а специально назначенной фрейлины. Ввиду того, что каждая владела только своим родным языком, до взаимопонимания было далеко, а до конфликта, наоборот, рукой подать.

Госпожа де Мотвиль и Сильви включились в перепалку, которая без них привела бы к куда худшим последствиям. Молина была способна кому угодно выцарапать глаза, когда речь заходила об «ее инфанте», у госпожи де Бетюн тоже был далеко не сладкий характер.

Имеются в виду Антильские острова. (Прим. ред.)

Урожденная Шарлотта Сегье, дочь канцлера, ожидавшего нового назначения, она получила высокомерие по наследству и была, согласно оценке госпожи де Мотвиль, относившейся к ней неприязненно, «в большей степени герцогиней, нежели остальные».

Мир был восстановлен, но госпожа де Бетюн не угомонилась и набросилась на Сильви. Не заботясь о справедливости, она утверждала, что та должна была сразу по прибытии инфанты во Францию довести до сведения всех ее слуг имя настоящей камеристки, а не принимать эти обязанности на себя, забыв о своей роли временной заместительницы. Все это было произнесено настолько резко, что Сильви не выдержала.