Кости Луны - Джонатан Кэрролл

В квартире его праздновал бал нарочитый кич. Элиот работал кинообозревателем для одной из нью-йоркских «голубых» газет, и стены у него были увешаны плакатами дурацких фильмов: «Нападение помидоров-убийц», «Выпускной бал» и прочих[28].

Элиот заварил превосходный капучино в изящной серебряной кофеварке «гаджа»[29]— точно такой же, как стоят во всех итальянских эспрессо-кофейнях. Затем подобрал с пола одну из собачьих резиновых игрушек, как следует вымыл в раковине и несколько раз пискнул над коляской, пока Мей не расплакалась.

— Милочка, но чего же ты хочешь? Я не капитан Кенгуру![30]

— Элиот, по-моему, она не в восторге. Но спасибо за попытку.

В течение дня он более или менее успокоился, и, когда я, взглянув на часы, удивилась, как, оказывается, поздно, он уже говорил почти нормально. Мы договорились завтра сходить вместе перекусить, и я отправилась домой, замечательно себя чувствуя.

Дэнни он тоже понравился. Когда Элиот первый раз пришел к нам в гости, то был на удивление застенчив и вел себя тише воды ниже травы. Первое время. Но стоило ему увидеть, насколько мой муж вежлив и непредвзят, он тут же принялся за старое, и на протяжении всей лазаньи со шпинатом мы не могли удержаться от хихиканья.

— Каллен, так вы действительно вегетарианка! А я-то думал, вы просто такая стройная. Но Мей надо обязательно давать мясо; я совершенно серьезно. Взять, к примеру, моего друга, Роджера Уотермана, так вот он тоже вырос в семье вегетарианцев — и что? Стал бухгалтером!

В промежутках между восклицательными знаками и непрестанными хохмами Элиот Кильбертус был отзывчив и очень щедр, даже до чрезмерности. Работал он обычно дома и частенько звонил спросить, не нужно ли посидеть с Мей, чтобы я могла куда-нибудь выйти. Иногда я пользовалась его любезным предложением, потому что оно шло от чистого сердца и не подразумевало обязательного «ты мне — я тебе». Ему нравились мы, нам нравился он, и чем дальше, тем больше времени мы проводили вместе.

Когда мы познакомились поближе, он признался, что хорошо обеспечен, потому что был единственным ребенком в семье, а его родители до самой смерти торговали недвижимостью во Флориде. Они оставили ему «жуткую уйму» денег, которые он вложил в акции — с разбором и успешно. К обеду он каждый раз приносил какое-нибудь экзотическое вино, хлеб или паштет, никак не сочетавшиеся с тем, что я готовила, но все равно очень вкусные.

Он всегда одевался как истый франт, причем только в европейское: раз в полгода ездил в Европу, где «предавался самому разнузданному шоппингу и чревоугодию». Услыхав, что мы прожили год в Италии, он покачал головой и заметил, что мы, должно быть, недоразвитые, коли вернулись в Соединенные Штаты «Макдональдса». На вопрос Дэнни, что в таком случае делает здесь Элиот, тот лишь пожал плечами и сказал, что не может читать итальянские киножурналы, да и, в любом случае, в тамошних аптеках не продается вощеная нить для чистки зубов.

Если денек выдавался хорошим, мы вместе отправлялись выгуливать Мей: я — слева от коляски, Элиот — справа. Тут-то он и проявил себя с совершенно неожиданной стороны. Я вскоре осознала, что нигде, кроме Нью-Йорка, Элиот жить не способен, это была настоящая любовь. Прогулка с ним оборачивалась непрерывной лекцией об архитектуре, о первоначальном замысле Фредерика Лоу Олмстеда[31]насчет Центрального парка и о том, где в городе можно найти лучшие шоколадные пирожные с грецкими орехами.

Он сводил нас на открытие художественной галереи и на элитарный концерт в Сохо, где тридцать два человека слушали, как шестеро стригут ножницами воздух, причем все тридцать восемь сохраняли совершенно серьезное выражение лица. По окончании концерта Дэнни заскочил в мелочную лавку и купил три пары серебристых, с закругленными концами ножниц, как в детском саду.

— Поехали домой, сыграем на бис!

Успела сложиться традиция, что по средам мы вместе с Элиотом полдничаем в нашей квартире. Он обычно ел сэндвич с тефтелями или сувлаки[32], я же сметала греческую брынзу с оливками или спагетти-аль-бурро. Покончив с трапезой, мы устраивались на пару часов почесать языками.

В один из таких моментов и выяснилось, что Элиот увлекается оккультизмом. Он рассказал мне о вечеринке, на которой устроили спиритический сеанс и попытались вызвать дух Амелии Эрхарт[33]. На это я картинно закатила глаза и поинтересовалась, влетела она на самолете или просто возникла посреди комнаты. Таким рассерженным я его еще не видела. Элиот искренне верил в потусторонние силы и очень обиделся на мою шутку. Это был чуть ли не единственный раз, когда он на меня сердился.

— Каллен, ты такая всезнайка. Давай-ка глянем на твою ладонь.

Перед моим мысленным взором промелькнули рондуанские сцены, и я замялась.