Неверный муж моей подруги, часть 2 - Ашира Хаан

— Лана, Лана…

Где-то за глазами шебуршилось острое и горячее ощущение. Я изо всех сил старалась сдержаться и не пропустить ни единой слезинки.

— Не надо вот только этого снисхождения, — попросила я. — Тебе-то всего хватает. Только ты назначаешь и заканчиваешь наши встречи. А мне остается только принимать столько, сколько ты можешь дать. Тебе от меня так мало надо…

— Потому что ты у меня уже есть. Вся, целиком, — спокойно сказал Герман.

— Что у тебя есть? — фыркнула я. — Наши прятки? Трах за закрытой дверью? Пятиминутные минеты в машине? Мне надо больше.

— У меня есть каждая минута наших встреч. Я помню все — как ты была одета, как пахла, о чем мы говорили.

Он сказал это совершенно будничным тоном, но прозвучало так, словно он признался, что прилетел с Альфы Центавра, чтобы завоевать нашу планету. С той же степенью достоверности.

Я посмотрела на него с таким недоверием, что Герман качнул головой, задрал голову и, не щурясь глядя на солнце, принялся перечислять:

— Двадцать второе февраля. Ты в черном платье-футляре и черных плотных колготках. Как на похоронах. Ворвалась, как будто опаздываешь, потащила на меня на диван. Тянула галстук с шеи так, будто собиралась задушить. Я пытался тебя обнять, но ты была как мраморная статуя. Холодная и твердая.

— Не помню… — шепотом сказала я.

— Я обнял тебя так сильно, как сумел, не давая двигаться. Прижал к себе. Ты сначала дергалась, но потом затихла. Заснула. И во сне начала плакать.

— Не помню… — повторила я одними губами, хотя помнила.

Тем утром я узнала, что мой бывший, тот рок-музыкант, погиб.

От передоза. Вполне закономерная смерть — так я сказала Игорю, и он согласился.

Почему я надела черное — так и не поняла. Просто в середине дня меня скрутило — и перед глазами замелькали картинки наших встреч. Яркие, будто это было вчера.

Я не плакала. Думала, что не плакала.

— Четырнадцатое марта, — продолжил Герман. — Ты была в джинсах и толстовке с каким-то мультяшками. И трусы на тебе были с синими рыбками. Третье апреля — брючный костюм, шелковый топик, ты была счастлива, что удалось выбить скидку на аренду. Пятое апреля…

— Двадцатое января? — прервала я его.

— Длинная юбка и свитер на одно плечо. Волосы связаны резинкой для денег. Ты была такая красивая…

— Ты меня даже не поцеловал ни разу за весь вечер, — сказала я. — Перегнул через стол, отодрал и отправил домой. Я потом так плакала в такси, что водитель остановился у магазина, сходил за платочками и водой. И киндер мне подарил.

— Что было в киндере? — спросил Герман.

— Розовый фламинго.

— Покажи.

Я полезла в сумку. Он лежал в самом дальнем кармашке, закрытом на молнию, рядом с паспортом и банковскими карточками.

Герман повертел фигурку в пальцах, размахнулся… И розовый фламинго прочертил дугу в золотистом воздухе майского вечера, упокоившись на дне реки.

— А что помнишь ты? — спросил он как ни в чем ни бывало, пока я все еще смотрела вслед фигурке.

Я вдохнула.

Выдохнула.

Там до сих пор было немного больно.

— Тот день, когда я тебя почти поцеловала. Ты был против, — вырвалось у меня совсем лишнее.

— Я никогда не был против, чтобы ты меня целовала.

— Никогда? Ты не хотел даже общаться! — усмехнулась я через силу. — Все десять лет. Говорил, что я тебя бесила.

— Раздражала, — уточнил Герман.

— Вот именно.

— Раздражала, волновала, теребила, беспокоила. Рядом с тобой мне никогда не было бы комфортно. Зачем мне это надо, сама подумай?

А вот тут я не успела перехватить горячие слезы — они так быстро выступили на глазах, застилая мир мутной пеленой, что мне пришлось зажать ладонью рот, чтобы не разрыдаться.

— И? Зачем? Зачем тебе это надо? — спросила я, но звонкий голос выдал меня с головой.

— Ты знаешь, — сказал Герман.

Он как будто не замечал, что происходит.

Сидел напротив меня, смотрел на солнце. Только его ладонь подобралась к моей, упирающейся в траву, и накрыла ее.

— Я мечтала проснуться утром и узнать, что ты куда-нибудь исчез.

— Правда? Когда?

— Зимой. Но если бы ты пропал, я бы… сошла с ума. Просто сошла с ума.

Герман подцепил пальцами мой подбородок и поднял голову, заставляя посмотреть на него. Наклонился и коснулся губ языком.

— Соленая, — сказал он. — Я никуда не пропаду. Обещаю. А если пропадешь ты — найду, где угодно.

И вот тут я не выдержала и разрыдалась в голос.

Уткнулась Герману в грудь, сминая пальцами рубашку и плакала так самозабвенно и сладко, что это даже не казалось чем-то плохим. Тем более, что его горячие руки гладили меня по спине, прижимая к себе все сильнее, а запах заполнял мои легкие, пропитывая меня насквозь.

А потом он любил меня на этом холмике — медленно и нежно, и пыльца осыпалась на нас сквозь кружевные листья берез вперемешку с майским солнцем.