Анжелика. Мученик Нотр-Дама - Анн Голон

Дегре невозмутимо продолжал набивать свою голландскую трубку с длинным мундштуком.

— Ты действительно так дорожишь своим мужем? — спросил Гонтран.

Анжелика сжала зубы.

— Одна унция его мозга дороже, чем ваши три головы, вместе взятые, — без обиняков заявила она. — Я знаю, что так говорить смешно, но, хотя он мой муж, к тому же хромой и изуродованный, я его люблю.

Она судорожно вздрогнула, всхлипнув без слез.

— Но я сама его погубила. Из-за той грязной истории с ядом. А вчера на аудиенции у короля я подписала ему приговор, я…

Внезапно взгляд ее остановился, а лицо исказилось от ужаса: напротив, за квадратом окна появилось страшное видение: лицо, будто из кошмарного сна, прикрытое длинными грязными прядями волос, с каким-то лиловым наростом на мертвенно-бледной щеке. Один глаз был закрыт черной повязкой, а другой горел, как у волка. Ужасный призрак смотрел прямо на Анжелику и смеялся.

— В чем дело? — спросил Гонтран, который сидел спиной к окну и ничего не видел.

Дегре проследил за испуганным взглядом молодой женщины и внезапно метнулся к двери, свистом подзывая пса.

Физиономия за окном исчезла. Через несколько мгновений адвокат вернулся с пустыми руками.

— Исчез, как крыса в норе.

— Вы знаете, кто этот несчастный? — спросил Сербало.

— Я всех их знаю. Это Весельчак, известный негодяй, король воров-карманников с Нового моста, один из самых опасных главарей бандитских шаек в Париже.

— И хватает же ему наглости заявиться сюда, чтобы подглядывать, как ужинают порядочные горожане!

— Скорее всего, в зале находится его сообщник, которому он хотел подать знак.

— Но он смотрел на меня, — сказала Анжелика, стуча зубами от страха.

— Да что вы! Не бойтесь. Здесь неподалеку улица Трюандери и предместье Сен-Дени. Там главное сборище нищего сброда и место, где обретается их король — Великий Кесарь.

С этими словами он обнял Анжелику за талию и решительным движением привлек ее к себе. Она почувствовала жар и силу этой мужской руки. Нервное напряжение постепенно прошло. Не стыдясь, она прижалась к Дегре. Какое имеет значение, что он — всего лишь простолюдин, нищий адвокат! Ведь еще чуть-чуть, и она сама станет всеми гонимой беззащитной парией, без крыши над головой и, может быть, даже без имени!

— Черт возьми, — весело проговорил Дегре, — мы пришли в кабак не затем, чтобы вести такие мрачные разговоры. Давайте поедим, а потом обсудим наши планы. Эй! Корбасон, чертов повар, хочешь уморить нас голодом?

Хозяин тут же поспешил к столику.

— Чем ты можешь угостить троих вельмож, которые весь день питались исключительно переживаниями, и молодую хрупкую даму, чей аппетит стоило бы разбудить?

Корбасон потер рукой подбородок и с воодушевлением произнес:

— Ну, господа, вам я предложу большой кусок говяжьего филе с кровью, фаршированный огурцами и корнишонами, трех цыплят, запеченных в золе, и миску пирожков в масле. А даме что-нибудь более легкое, не так ли? Вареная телятина, салат, костный мозг, яблочное желе, засахаренная груша и вафли. И под конец — ложечку драже с фенхелем, и я уверен, что на ее лилейных щечках распустятся розы.

— Корбасон, ты самый незаменимый и самый любезный человек на всем белом свете. Когда я в следующий раз зайду в церковь, то помолюсь за тебя перед святым Оноре[15]. Да ты вообще настоящий кудесник, создатель не только соусов, но и вдохновенных речей.

Но впервые в жизни Анжелике не хотелось есть. Она едва прикоснулась к кулинарным творениям мэтра Корбасона.

Ее организм боролся с остатками яда, который она проглотила прошлой ночью. Казалось, прошла не одна сотня лет после того ужасного случая. Недомогание, духота в прокуренном зале лишили ее последних сил, и она неудержимо стала засыпать. Закрыв глаза, она сказала себе, что Анжелика де Пейрак умерла.

* * *

Когда она проснулась, зал таверны уже наполнился туманным утренним светом.

Анжелика пошевелилась и обнаружила, что ее щека упиралась в какую-то твердую подушку, которой оказалось не что иное, как колени адвоката Дегре, который, прикрыв глаза, с мечтательным видом продолжал курить.

Анжелика поднялась с его колен настолько торопливо, что из-за резкого движения даже сморщилась от боли.

— Ах, простите меня… — пробормотала она. — Я… должно быть, вам было ужасно неудобно.

— Как вам спалось? — спросил он, растягивая слова, и в его голосе усталость смешивалась с нотами легкого опьянения. Стоявший перед ним кувшин был почти пуст.

Развалившись на скамьях или даже на плиточном полу, похрапывали несколько вчерашних посетителей. Сербало и Гонтран тоже спали, положив локти на стол.

Молодая женщина взглянула на окно. Ей смутно помнилось, что накануне она была чем-то сильно напугана, но теперь за окном было просто серое дождливое утро и по стеклу бежали струйки воды.

Из небольшого соседнего помещения слышался голос Корбасона, отдававшего какие-то распоряжения, грохот бочек, катившихся по каменным плитам пола.

Дверь распахнулась под ударом ноги, и вошел мужчина в сдвинутой на затылок шляпе. В руке он держал колокольчик, а под плащом виднелась вылинявшая рубашка бледно-голубого цвета, вышитая мелкими лилиями и эмблемой святого Христофора[16].

— Хозяин, вино из Пикардии. Будешь брать?

— Ты вовремя, приятель. Мне как раз подвезли с Гревской площади шесть бочонков луарского вина. Три красного и три белого. У меня каждый день уходят по два бочонка.

Сербало, внезапно проснувшись, вскочил на ноги и выхватил шпагу:

— Черт побери, люди, слушайте! Я иду воевать с королем!

— Сербало, замолчите, — взмолилась перепуганная Анжелика.

Он бросил на нее подозрительный взгляд не до конца проснувшегося пьяницы.

— Думаете, я отступлюсь? Мадам, вы не знаете гасконцев. Я объявляю королю войну! За мной! Война королю! Мятежники Лангедока, вперед!

Размахивая шпагой, он направился к выходу и, споткнувшись на ступеньках, вышел на улицу.

Спящие, не откликнувшись на его призыв, продолжали храпеть, а хозяин таверны и разносчик, стоя на коленях перед бочонками, громко цокали языками, пробуя вино, перед тем как начать торговаться. Свежий пьянящий аромат, исходивший от вина, перебил запах табачного дыма, перегара и прогорклых соусов.

Гонтран протер глаза.

— Господи, — сказал он, зевая во весь рот, — так я славно не ужинал с незапамятных времен, а точнее — с последней пирушки братства евангелиста Луки, которую, увы, устраивают один раз в год. Никак звонят к заутрене?