В объятиях графа - Элизабет Хойт

Она подняла руку, зажав медальон в кулаке. Слезы застилали ей глаза.

Затем она сделала вдох. Питер лежит в своей могиле уже шесть лет. Она жива, а он уже давно превратился в прах. Она сделала еще один вдох и разжала пальцы, медальон невинно блестел в ее ладони.

Осторожно Анна положила его себе в карман.

***

Следующий день был воскресеньем.

Маленькая церковь Литтл-Бэттлфорда из серого камня со склоненной колокольней, построенная еще в Средние века, в зимние месяцы становилась ужасно промозглой и холодной. Анна провела много воскресений, надеясь, что служба закончится до того, как остынет горячий кирпич, принесенный из дома, и ее ноги совершенно замерзнут.

Воцарилась неожиданная тишина, когда женщины Рен вошли в церковь. Несколько быстро отведенных в сторону глаз подтвердили подозрение Анны насчет того, чей поступок стал темой дискуссии, но она приветствовала своих соседей как ни в чем не бывало. Ребекка помахала ей с передней скамьи. Она сидела рядом со своим мужем, Джеймсом, светловолосым мужчиной с довольно объемистым животом. Матушка Рен и Анна присели рядом с ними на скамью.

– Ты, конечно же, ведешь захватывающую жизнь в последнее время, – прошептала Ребекка.

– В самом деле? – Анна заняла себя перчатками и Библией.

– М-м-м, хм-м, – пробормотала Ребекка. – Я понятия не имела, что ты проявляешь уважение к древнейшей в мире профессии.

Это привлекло внимание Анны.

– Что?

– Они еще, надо думать, не обвинили тебя в ней, но некоторые уже к этому близки. – Ребекка улыбнулась женщине позади них, которая наклонилась вперед.

Женщина быстро отпрянула назад и фыркнула. Подруга продолжала:

– Городские сплетни не были так занятны с тех пор, как жена мельника родила ребенка через десять месяцев после того, как он умер.

Вошел священник, и перешептывания прихожан стихли, когда началась служба. Как и ожидалось, проповедь касалась грехов распутной Иезавели, хотя бедный священник Джоунс не выглядел так, будто ему нравилось произносить данную проповедь. Анне стоило только посмотреть на ровную спину словно аршин проглотившей миссис Джоунс в первом ряду, чтобы предположить, кто принимал решение о теме проповеди. Наконец служба подошла к унылому концу, и они поднялись, чтобы выйти из церкви.

– Не знаю, почему они оставили ее ладони и ступни, – сказал Джеймс, когда прихожане начали расходиться.

Ребекка подняла глаза на своего мужа с нежным недовольством:

– О чем ты говоришь, дорогой?

– Иезавель, – пробормотал Джеймс. – Собаки не съели ее ладони и подошвы ног. Почему? Голодные собаки, как мне кажется, не столь разборчивы в еде.

Ребекка улыбнулась и похлопала супруга по руке.

– Не беспокойся об этом, дорогой. Возможно, у них были собаки не такие, как у нас.

Джеймса вряд ли удовлетворило такое объяснение, но ее легкий толчок локтем по направлению к двери отвлек его от раздумий. Анна была тронута, заметив, что матушка Рен и Ребекка стали по обе стороны от нее, а Джеймс охранял ее сзади.

Однако, как выяснилось, она не нуждалась в такой верной баррикаде: не все женщины Литтл-Бэттлфорда осуждали ее. Некоторые молодые женщины так сильно завидовали новой должности Анны в качестве секретаря лорда Свартингэма, что это, казалось, превосходило в их глазах ее сомнительную защиту проститутки.

Анна почти прошла через строй жителей деревни за пределами церкви и уже начинала расслабляться, когда вдруг услышала за плечом приторно-сладкий голос:

– Миссис Рен, я очень хочу, чтобы вы знали, какой храброй я вас считаю.

Фелисити Клиавотер небрежно держала в одной руке маленькую шляпку, чтобы представить в более выгодном свете свое модное платье. Оранжевые и голубые букетики цветов рассыпались по бледно-желтому фону. Юбка открывалась впереди, чтобы обнажить голубую парчовую нижнюю юбку, и вся композиция собиралась складками поверх широкого кринолина.

На мгновение Анна с тоской подумала, как бы ей хотелось иметь такое же красивое платье; но тут матушка Рен высказала свое негодование:

– Анна не думала о себе, когда привезла домой эту несчастную женщину.

Глаза Фелисити расширились.

– Это очевидно. Иначе зачем подвергать себя общественному порицанию, не говоря уже о только что полученном нагоняе с кафедры проповедника. Это так безответственно.

– Не думаю, что мне стоит принимать уроки Иезавели слишком серьезно, – беспечно сказала Анна. – Помимо всего прочего, они могли относиться также и к другим жительницам деревни.

По какой-то причине это довольно слабое возражение заставило фыркнуть ее собеседницу.

– Я ничего не знаю об этом. – Пальцы Фелисити вслепую прошлись по волосам, как пауки. – В отличие от вас, никто не может упрекнуть меня за общество, с которым я поддерживаю отношения. – Натянуто улыбаясь, Фелисити удалилась, прежде чем Анна смогла придумать подходящий ответ.

– Ну и крыса. – Глаза Ребекки сузились подобно кошачьим.

Вернувшись домой, Анна провела остаток дня, штопая чулки: в этом рукоделии она, в связи с необходимостью, весьма преуспела. После ужина она поднялась наверх к своей подопечной и обнаружила, что женщине уже гораздо лучше. Анна помогла ей сесть и упросила съесть немного каши, разбавленной молоком. Перл была довольно симпатичной женщиной, только выглядела несколько потрепанной. В нерешительности она несколько минут крутила локон своих светлых волос, прежде чем наконец разразиться вопросом:

– Почему вы взяли меня в дом?

Анна изумилась:

– Вы лежали на обочине дороге. Я не могла оставить вас там.

– Вы же знаете, кто я, разве не так?

– Ну…

– Я проститутка. – Перл произнесла последние слова, вызывающе дерзко искривив рот.

– Мы предполагали, что это так, – ответила Анна.

– Ну, теперь вы знаете точно.

– Но я не думаю, что это что-то меняет.

Перл, казалось, поразил такой ответ. Анна воспользовалась возможностью, чтобы положить еще немного овсянки в ее открытый рот.

– Вот как. Значит, вы не одна из этих религиозных фанатичек? – Перл прищурила глаза.

Анна помедлила с ложкой, застывшей в воздухе.

– Что?

Перл взволнованно мяла простыню, покрывающую ее колени.

– Это верующие женщины, которые хватают девушек вроде меня, чтобы перевоспитать их. Я слышала, что они держат их на хлебе и воде и заставляют заниматься рукоделием до тех пор, пока их пальцы не начинают кровоточить и они не раскаиваются.

Анна посмотрела на молочную кашу в чашке:

– Это не хлеб и вода, разве не так?