Властелин моего сердца - Джо Беверли

А дальше будет еще хуже. Любое известие об английском сопротивлении будет связано с Золотым Оленем. Убийство четырех нормандцев было только первым шагом. Золотой Олень окажется исполином, восьми футов ростом, вооруженным огненным топором. Он будет вырывать деревья с корнем и швырять их в своих врагов. Вся страна всколыхнется под влиянием мифа. И стоит только одному-единственному нормандцу рассмотреть рисунок на его коже, как все будет ясно.

Судьба, похоже, уготовила ему короткую жизнь и насильственную смерть, но он был в достаточной степени англичанином, чтобы безропотно принять это. Он обратил свои мысли к практическим делам и приказал уцелевшим крестьянам собрать пожитки. Нужно было выбираться отсюда, пока Поль де Пуисси не организовал облаву. Но в последний момент он отправил их в путь с Гиртом.

– Что ты собираешься делать, парень? – спросил Гирт. – Сейчас рискованно оставаться в этих местах.

– Я должен узнать, что случилось с теми, кого схватили.

Гирт нахмурился:

– Ты хочешь выяснить, действительно ли маленькая сучка оказалась такой стервой? Она тебя околдовала. Брось ее, пока можешь!

– Ты вроде хотел, чтобы я на ней женился?

– Больше не хочу. Если подберешься к ней достаточно близко, перережь ей глотку.

* * *

Мадлен сидела в господских покоях на верхнем этаже старого замка в Баддерсли, орудуя иглой под критическим взглядом своей тетушки и пытаясь не обращать внимания на звуки, доносившиеся снаружи, – удары хлыста, пронзительные крики и не прекращавшиеся стоны наказанных. Все это продолжалось уже слишком долго. Ее дядя захватил около двадцати беглецов и пригнал их в замок. Он приказал выпороть их всех.

Мадлен, натренировавшаяся в монастыре, шила лучше, чем ее тетушка, что не мешало Селии постоянно ругать и поправлять ее. Но сегодня тетка имела все основания для недовольства, потому что руки девушки дрожали и стежки ложились неровно. Селия наклонилась и злобно ущипнула племянницу.

– Сейчас же распори все! – раздраженно закричала она. – Какая же ты неумеха! Такая же ни к чему не годная, как все эти несчастные саксы.

Тетушка Селия была тощей и костлявой, с вечно поджатыми губами и таким выражением лица, словно она надкусила незрелое яблоко. Она с раздражением воткнула иглу в шитье, как будто хотела пронзить ею саксов или Мадлен. Девушка отодвинулась подальше от тетушки, чтобы та не могла дотянуться до нее своими жесткими пальцами, и принялась переделывать неудачные стежки. Она трудилась над новым плащом для дяди, и что до нее, то чем хуже он получался, тем лучше. Она и подумать не могла, что он настолько жесток.

Мадлен оглядела комнату. Одна женщина, по имени Альдреда, работала за ткацким станком. Другая, Эмма, пряла. Обе были охвачены горем. Рядом с ними сидели их дочери и шили. Одна темноволосая, другая – белокурая, как ангел. Слезы струились по их лицам, а руки дрожали.

Мадам Селия работала иглой так, словно звуки, доносившиеся со двора, были музыкой, а не стонами страдания. Одна из ее нормандских служанок, Лиз, во всем подражала своей госпоже. Мадлен все еще не оправилась от потрясения. Тело ее не гнулось и болело от жестоких побоев Одо, голова шла кругом. Зачем она произнесла эти роковые слова? Почему не сказала, что Одо ударился головой о ветку и свалился с лошади?

Она говорила дяде, что эти люди не имеют отношения к нападению, но ему было наплевать. Кто-то должен ответить за происшествие с сыном, а эти люди заслуживали наказания за то, что сбежали. Мадлен произнесла благодарственную молитву Пресвятой Деве. Ей удалось уговорить дядю ограничиться поркой. Она спасла мужчин от потери ноги, а женщин – от клейма на лице.

Сначала она стояла и наблюдала за поркой, ломая голову над тем, как бы остановить наказание, но тут заметила, как люди смотрят на нее. Ненависть в их взглядах хлестала ее. Она проскользнула в дом. Среди пленников ни у кого не было зеленых глаз и рослой фигуры, как у Эдвальда. Попались ли эти люди случайно? Имеют ли они к нему отношение?

Вскоре ее заметила тетушка – «гоняющую лодыря», как она выразилась, и засадила за работу. Но ставни были открыты, и ничто не могло заглушить страшных звуков порки.

При каждом крике ее пальцы судорожно вцеплялись в ткань. Хорошо, что она не работала с тонким льняным полотном или шелком, иначе у нее в руках осталась бы рваная тряпка.

В комнату, поглядывая на нормандцев, словно они были дьяволами, боязливо проскользнула служанка с кипой одежды, чтобы уложить ее в сундук. Свист хлыста и стоны продолжались, и Мадлен прижала ладонь к голове, которая нестерпимо болела.

– Скоро это кончится? – спросила она на своем скудном английском, медленно выговаривая слова.

Тетушка Селия недовольно фыркнула.

Служанка взглянула на нее и кивнула, затем опустила глаза, но Мадлен успела заметить в ее взоре вспышку все той же ненависти. Почему? Только потому, что она нормандка? Вполне достаточное основание, вынуждена была она признать. Только Мадлен принялась за работу, как крики возобновились.

– Что происходит? – спросила она служанку. – Просто дети, леди, – пробормотала девочка.

Мадлен застыла от потрясения и уронила плащ на пол.

– Он собирается пороть детей?

Служанка, съежившись, скрылась. Тетушка Селия сказала:

– О чем ты говоришь, глупая девчонка? Подними свою работу, она же испачкается!

Не обращая на нее внимания, Мадлен выбежала в холл, где дядя сидел за выпивкой, уставившись на копоть, покрывавшую стену. У его ног лежали две злобные собаки. Селия поспешила за ней и ухватила за руку.

– Что ты делаешь? – воскликнула она, затем добавила шепотом: – Не беспокой его, безмозглая раззява.

Мадлен вывернулась из рук тети, но предостережение приняла к сведению. Скрепя сердце она подавила свой гнев и прибегла к дипломатии:

– Порка должна бы уже закончиться, дядя.

– Уже скоро, – сказал он без всякого интереса. – А в чем дело? Ты сама на этом настаивала. Несколько отрубленных ног послужили бы лучшим уроком и более скорым. А клеймо не позволило бы им снова бежать.

– Как бы они смогли обрабатывать землю без ноги? – возразила она. – У нас и так не хватает людей. Если ты избил их слишком жестоко, кто будет работать на полях?

– Они здоровые как быки, – воспротивился он.

– А как же дети? Ты же не станешь их тоже бить?

– Их надо учить заблаговременно. – Он посмотрел на девушку, как разъяренный медведь, сжав здоровенные кулаки.

Собаки подняли головы и оскалились. – Иди и займись своими делами, племянница.

«Это мои дела. Не твои. Мои».

Слова чуть не сорвались с языка. Слезы наполнили глаза Мадлен, когда пронзительные детские крики достигли ее ушей. Самое страшное в жизни – ощущение бессилия.

Словно солнечный луч, пробившийся сквозь пыльный воздух зала, перед Мадлен засияла истина. Ей необходимо покровительство короля и муж, иначе Баддерсли ждет разорение. Одна она ничего не может сделать. Нужно только, чтобы он был справедливым и умелым. Высокий или низкий, худой или толстый, молодой или старый – все это больше не имело значения. Она искренне полагала, что король даст ей мужа, способного управлять имением.