Почти англичане - Шарлотта Мендельсон

Суббота, 28 января

– Итак, – говорит Лорина свекровь за завтраком, черпая компот из баночки с наклейкой «Максвелл-хауз», – ты будешь идти с Ильди или хочешь со мной?

– Она не слушает, – произносит Жужи (у нее всегда такие густые тени для век?). – Ильди, дорогуша, ты добавила, как это называется, бирсалма, айва? Или только яблоко?

– Иген, айва, – отвечает Ильди. – Ты просила ваниль, я буду покупать на другой неделе. Ушсехашенлихатотлан, нем?

Лора моргает, изображая работу мысли. Она не гений: мозги у нее шевелятся, если вообще шевелятся, медленней, чем у других – пока те обходят неприятность стороной, Лора медленно падает в яму. Этим утром ее еще проще застать врасплох, поскольку ночью ей снилось, будто она в одиночку рожает тройню. Лора надеялась, что утро пройдет без расспросов.

– Лора!

– Я…

Рози поднимает бровь. В глубине что-то вспыхивает – подводный вулкан.

– Ужасно, – замечает Жужи, но Рози хранит молчание. Она всегда была вежлива, если Лора не переходила черту – например, неуважительно отозвавшись об Элмере, покойном муже миссис Добош, или сравнив Жужи с красивой афганской борзой их знакомого киоскера. Это было много лет назад; Петеру пришлось просить за нее прощения, но даже после этого Рози пять дней с ней не разговаривала.

– Мы обсуждаем это с Ильди много минут, – цедит она сквозь зубы. – Не будь смешной.

– Простите, – отвечает Лора, – о чем речь?

– Венгерский базар.

У Лоры отвисает челюсть.

– Боже! Это ведь не сегодня?

– Иген, иген, конечно, сегодня. Как это будет, хусоньольц, двадцать восьмое. Зачем Ильди готовит бейгли, как ты думаешь?

– Я… я не…

– Мы уходим через двадцать минут, оказывать помощь, – говорит Рози, комкая салфетку. – Поменяй свитер.

Там будет Мици Саджен и не будет Марины. Лора помнит прошлогодний базар, три часа сплошного безумия, неудобных вопросов и замечаний личного толка. Она поклялась, что больше на это не согласится. Кто бы на ее месте не мечтал о внезапной смерти? Лора не может придумать ни одного аргумента против, однако за недостатком смелости пытается найти другой выход.

– Смешно сказать, но как раз сегодня…

– Конечно, ты идешь. Миссис Добош ждет.

– Я… я думала, это через неделю. Просто…

Даже я, думает Лора, за столько лет должна была стать чуть тверже. Что-то впитать в себя. Откажусь, и точка.

Они не могут меня заставить.

Ее заставляют.

Что тут поделаешь? Лора готовится к выходу, или, вернее сказать, выбирает в комоде наименее ужасную юбку и, пока остальные слушают новости, крадется к зеркалу в Марининой комнате, вдыхает запах, но запрещает себе любопытничать. Она пытается увидеть себя глазами Алистера – по-своему привлекательного мужчины, – щурится на отражение, закрывает глаз. Ниже шеи нечего и стараться. Выше, сквозь дрожащую пелену ресниц, она почти готова поверить, что эти волосы – вовсе не мышиного цвета, и щеки бледнее, чем кажутся; что красота ее смуглой и чернобровой дочери не целиком досталась Марине от отца, а приобрела что-то неуловимо-нежное и от Лоры. Это явный обман, но, чтобы его подкрепить, она чистит зубы, умывается, дрожащей рукой накладывает почти невидимую губную помаду, прибереженную для адюльтера. В глаза себе она больше не смотрит.

Когда Лора выходит из комнаты, все ждут у входной двери. Жужи, оглядев ее изношенный, застиранный наряд, качает головой, поблескивая золочеными серьгами размером со сливу.

– Как жалко, что ты не берешь мою блузку, – говорит она, с довольным видом поглаживая манжет: шоколадно-коричневый шелк с узором в виде стремян, купленный в Париже в замужние годы, когда Лоры еще и на свете не было.

– Спасибо, – откликается Лора. – Рози, давайте я понесу коробку.

Обычно, когда Лора, будто муж-подкаблучник, пытается избавить свекровь от тяжелых сумок, та говорит: «Глупая, смотри на мои ноги, я буду жить вечно», на что Лора отвечает сухой, как растрескавшаяся грязь, улыбкой.

Этим утром Рози уступает коробку без слов.

Ильди запирает квартиру. Жужи проверяет губную помаду, глядя в полированную стенку лифта. Лора вспоминает, что Рози велела невестке отдать коричневое пальто в Оксфордский комитет помощи голодающим. Купить бы новое, но денег нет, а если б и были, лучше потратить их на Марину. Жужи, конечно, нарядилась в меха – по крайней мере, воротник у нее меховой: черный, шелковистый, густой; оцелотовый или человечий. Иногда она поворачивает голову: огромные глаза, милый носик и профиль прекрасны, как у постаревшей куклы. Рози в любимом костюме из черной шерстяной ткани с золотисто-зеленым шелковым галстуком похожа на советского министра на отдыхе. Впрочем, костюм ей идет; вид у нее почти веселый, словно в предвкушении удачной охоты. Даже Ильди приколола к лацкану брошь: эмалевое гнездо малиновок, один из множества сувениров, которыми одаривает ее младшую сестру «милый мальчик» Дьордь, чью бижутерию когда-то носила принцесса Грейс. Ильдины белоснежные волосы взбились от возбуждения.

– Я думаю, – признается она Лоре на подходе к Порчестерским баням, – надо было делать больше бейгли с орехами? Семечки – это хорошо, но…

– И те, и другие вкусные, – отвечает Лора. Они идут медленно – держат шаг с Рози, у которой болит бедро. Время никого не щадит: каких-то два года назад она могла добраться до Сохо пешком быстрее, чем на автобусе.

– Семечки – это… диош?

– Хорошо! Очень хорошо! Ты почти права, маковые семечки – это макош. Теперь скажи, что ты думаешь?

«Я думаю, – думает Лора, – что все летит к черту. Мой единственный ребенок предпочитает мне пансион, а на базаре будет Алистер со своей проклятой женой, и если мне опять придется лебезить перед миссис Добош, Шари Перлмуттер или Фанни Пельцер с ее ужасной бородавкой, я сойду с ума».

– Уверена, все пройдет хорошо, – говорит она, опуская на землю коробку, чтобы Рози могла их догнать. В кармане шуршит бумага – вчерашнее письмо. Как ничего не подозревающий прохожий, который прикасается к чемодану с бомбой, она вскрывает конверт.

Письмо написал ее муж. Вопреки всем надеждам, он жив.