Неотразимый обольститель - Бетина Крэн

– Я не конгрессмен, – ответил Коннор, лихорадочно обдумывая, откуда она узнала его имя и то, что он участвует в выборах в конгресс, и чем ему грозит ее осведомленность. – Где вы это услышали?

– Одна из здешних девушек мне сказала. Она абсолютно уверена в вашей победе на грядущих выборах. – Беатрис задрала нос. – Вопрос в следующем: для кого вы стараетесь? Чей вы ставленник?

– Неприятное умозаключение, – как можно спокойнее ответил Коннор.

– Салливан – ирландская фамилия. Может быть, вы от «Таммани Холла»? Вы – их человек?

– Я принадлежу только себе.

– И еще миссис Салливан.

– Миссис Салливан не существует. – Побуждаемый выражением превосходства на ее лице, он добавил: – Так же как и миссис Барроу. Мое полное имя – Коннор Салливан Барроу.

– Барроу? – Беатрис наморщила лоб, вспоминая. – Вы, конечно, не родственник Херста Эддингтона Барроу, старейшего из нью-йоркских банкиров?

– Это мой дедушка, – сказал адвокат, борясь с минутным соблазном попытаться достичь соглашения, пользуясь своими родственными связями с одной из богатейших семей. – Однако он прекратил все отношения со мной несколько лет назад. С тех пор я иду своей дорогой.

Беатрис изучающе разглядывала его.

– Вы наполовину ирландец.

– На лучшую половину, – ответил он, не скрывая своего гаэлльского происхождения. – Эта половина не боится тяжелой работы, живет свободно, смеется чаще и любит крепче. Эта половина всегда честна с другими людьми и платит уважением и преданностью тому, кто их заслужил... в особенности прекрасной, справедливой стране, приютившей многих из угнетенных и голодающих детей Ирландии.

Искренние чувства, неподдельная страстность звучали сейчас в его голосе. Соединенные Штаты спасли миллион жизней во время голода в Ирландии, и то, что эти люди нашли прибежище в Америке, никогда не сотрется из памяти ее сыновей и их потомков. После минутной паузы Коннор позволил себе расслабиться и даже посмеялся над собой.

– Я привык обсуждать эту тему. Но достаточно политики. Я часто слышал, что на голодный желудок делаются только плохие дела. И не намерен заниматься «плохими делами» сегодня.

Он отодвинул стул от стола и ждал, пока Беатрис займет свое место. Она колебалась, хмурясь и раздумывая над его словами, но через секунду села за стол. Он устроился напротив и поднял крышку с самого большого блюда.

–. А-а-а! – Улыбаясь, Коннор вдохнул аромат обжаренного мяса. – Только одного повара в Нью-Йорке можно сравнить с Пьером из «Восточного дворца». Вы, конечно, знаете кого.

Он поднимал крышки, доставая хлеб, масло и миску фруктового салата с малиной, которую поставил перед дамой, жестом предложив ей распределить его по тарелкам. Ему удалось пригласить ее за стол, и если она согласится разделить с ним ужин, то, может быть, удастся продвинуться и в остальном.

– Майкла из «Уолдорфа», – ответила Беатрис, разглядывая салат с таким видом, будто увидела в нем муху. – Если вы, конечно, не поклонник Эдварда из «Ритца».

Адвокат прекратил ввинчивать штопор в винную пробку и посмотрел на пленницу с жалостью и обидой.

– Это Мэри Макматрч из ресторана О'Тула. Милая Мэри – подарок, который благодарная Ирландия вручила Америке. – Он погрозил штопором с пробкой, как пальцем. – Эта женщина просто волшебница. То, что она делает с бараньей ножкой, заставляет взрослых мужчин плакать. Священники из собора Святого Патрика наказывают грешников, запрещая тем вкушать стряпню Мэри. – Когда Беатрис посмотрела на него с недоверием, он выпрямился и преувеличенно-искренне продолжил: – Клянусь, это правда. Хотя я слышал, будто архиепископ провозгласил, что такую кару надо приберечь для самых тяжких преступлений... например, убийства при помощи топора или если кто-то разобьет бутылку хорошего ирландского виски. Я не упрекаю вас, мадам. Вы не можете судить, пока не отведаете ее блюд, особенно пирога. – Чем дальше он говорил, тем непосредственнее звучала его речь. – У милой Мэри особый талант печь пироги... какое-то волшебство с поджаристой, нежной корочкой. – Коннор наклонился к пленнице и понизил голос: – Говорят, что она научилась собирать солнечные лучи и замешивать на них тесто. Что объясняет, почему в Восточном округе по четвергам всегда облачно... это день, когда Мэри печет пироги. И еще поговаривают, что, когда ей не хватает ягод, она добавляет в начинку немного румянца со своих щек...

Беатрис сидела, сжимая простыню на груди, зачарованная обольщающими переливами его голоса и неслыханными вещами, о которых он болтал. Когда Коннор налил вино и поднял бокал, она ощутила странное желание прикоснуться к нему.

– За дом и очаг и за ваше быстрейшее к ним возвращение, – провозгласил адвокат.

Неприлично отказываться пить, если произносят тост в твою честь, решила Беатрис, поднося вино к губам. Пряный, с дубовым оттенком аромат донесся до нее. Она уже знала, каким будет вкус, и когда отпила глоток, то чуть не застонала. Ни одно бургундское по эту стороны Атлантики не могло быть более тонким и изысканным. У нее проснулся аппетит. Чудесные запахи блюд и неожиданное дружелюбие соседа по столу заставляли отбросить чопорность. Надо есть, чтобы поддерживать силы. А если, притворяясь, что соглашается, она заставит его потерять бдительность и раскрыть тайну похищения, то почему бы не поесть, попить и... положить ему и себе этого благословенного салата.

– Я прав, не так ли? – через некоторое время спросил Коннор, не пряча улыбки за бокалом. – Насчет Пьера.

– Угу, – промычала Беатрис: рот ее в этот момент был полон нежной зелени, сочной малины и миндаля, сбрызнутых сладким уксусом. Проглотив, она добавила: – Вполне... приемлемо.

– Вы строгая женщина, Беатрис фон Фюрстенберг, – проговорил Коннор, указывая на нее вилкой, – строгая, но справедливая. Вы нам подходите.

А потом он улыбнулся! Это была широкая, сияющая, доброжелательная улыбка, приглашавшая ее разделить его веселье. Беатрис разглядывала Коннора, пытаясь понять, что же в нем изменилось. Его улыбка околдовывала, ему удалось превратить гранит в живую плоть, а «незнакомца» сделать «личностью». Несколько минут спустя она очнулась, чувствуя странное тепло и тяжесть во всем теле. Она не отрываясь смотрела в ярко-синие глаза мужчины напротив, вилка повисла в ее руке, а тело наклонилось вперед, так что она чуть не смяла грудью салат. Резко выпрямившись, Беатрис потянулась за бокалом и осушила его, безуспешно пытаясь вспомнить, что же мгновение назад произнес ее собеседник.

– Простите? – переспросила она.

– Я пытался определить, какой цвет у вашей простыни.

– Белый?

– На самом деле я бы назвал его «бледным». Безжизненным, – Коннор уставился на ее плечи, – особенно в сравнении с вашей кожей. Вот шкура леопарда – это другое дело. Подходяще, я бы сказал.

– Леопарда? – Беатрис нахмурилась. Ничего не понимая, она проследила за взглядом адвоката, скользившим по ее груди. Простыня упала, и она сидела в шелковом халате Тэссы, скорее открывающем, нежели скрывающем грудь. Испуганная тем, что невольно выставила себя на обозрение, Беатрис со звоном уронила вилку и принялась кутаться в простыню.