Жених для дочери - Эмилия Остен

В отличие от большинства окрестных домов, Картрайт-хаус был домом современным и тщательно спланированным. Здесь не имелось никаких случайных пристроек, дополнительных флигелей и прочих свидетельств долгой и не всегда благополучной жизни. Еще и двадцати лет не прошло с тех пор, как популярный и востребованный, а потому загордившийся сэр Ричард Бойл, архитектор, закончил постройку, потратив сверх сметы тысяч десять фунтов и отстав от графика на девять месяцев. Впрочем, оно того стоило. Будучи верным последователем Иниго Джонса и Палладио, Бойл умело соединил строгость имперского Рима с роскошью французского двора времен короля-солнце. Главный фасад особняка, фланкированный строгими колоннами, был украшен портиком с высоким фронтоном и двумя расходящимися лестницами. Мрамор перил и вазонов контрастировал с грубым рустом первого этажа. Второй этаж, отделанный полированным известняком, светился, словно утесы Дувра. Скульптурная композиция на фронтоне ненавязчиво повествовала о подвигах благородных предков хозяев дома. Вряд ли сии персонажи были столь мускулисты, и уж тем более они не разгуливали по весьма прохладным холмам родного графства, всего лишь накинув на плечи шкуру неопознанного хищного зверя, но приписываемые им подвиги они точно совершили. Об этом тщательно и скрупулезно повествовали семейные хроники. Пройдя между колонн портика, гость попадал в вестибюль. Здесь лестницы повторяли зигзаг парадного фасада, а само помещение воспроизводило атриум римского дома. Свет из умело скрытых окон струился откуда-то сверху, призрачно растекаясь по кессонированному потолку. Покрытые золотой краской пересекающиеся балки искрились, рассыпая теплые блики на белый, с зелеными прожилками мраморный пол. Слева, за колоннами, пряталась дверь в помещения прислуги и кухню, прямо гостеприимно распахнутые дубовые створки приглашали в библиотеку и бильярдную, направо начиналась анфилада парадных гостиных и приемных.

Изначально Бойл настаивал, чтобы все комнаты до единой были решены в одной цветовой гамме, которую он называл «римский серый», но леди Картрайт, в то время безраздельно тут заправлявшая, воспротивилась столь решительно, что едва не уволила знаменитого архитектора. Неизвестно, чем бы все закончилось, но компромисса все же удалось достичь. В итоге парадные комнаты остались того непередаваемого оттенка грозового неба, которые Бойл настойчиво продолжал именовать римским серым, а вот приватный второй этаж приобрел разнообразные и уютные шелковые обои.

Эдвард так и не мог решить, какая часть дома ему нравится больше. Все тут зависело от настроения. Он всегда был чувствителен к цветам, замечал все нюансы оттенков и такие мелочи, которые обычно ускользают от мужского взгляда. Именно поэтому он одевался с отточенным изяществом и служил примером для большинства молодых щеголей. Так же и с домом. Иногда сочетание серого, белого и золотого в отделке интерьера с темным дубом и насыщенной зеленью обивки мебели виделось ему прекрасным и величественным, а иногда раздражало и мнилось скучным. Если встать в дверях бальной залы, то парадная анфилада казалась бесконечным отражением в волшебном зеркале.

Бальная зала отличалась от остальных комнат тем, что вместо мрамора здесь был паркет, узор которого повторял с идеальной точностью кессоны потолка, а каминная решетка — портик парадного фасада. В нишах, расписанных кариатидами в изящных хитонах, стояли веджвудские вазы, воспроизводившие лучшие античные образцы. Шесть люстр светили так ярко, что могли посоперничать с дневным светом, лившимся из шести же высоких окон.

Из всех парадных комнат Эдвард больше всего любил утреннюю гостиную. Может быть, потому, что в этой комнате вкус маман победил устремления сэра Бойла. Во-первых, мраморный пол здесь был покрыт прекрасным персидским ковром, мягким и теплым. Во-вторых, вместо роскошной парадной чиппендейловской мебели здесь стояли уютные кресла и столики мастерской Хэпплуайта. Холодная зелень шелковой обивки уступила место мягкому и теплому бархату цвета топленого молока, а темный дуб сменился светлым орехом. Иногда Эдварду казалось, что даже грозовой серый здесь не такой грозовой или не такой серый?