Свободная от страха - Барбара Картленд

Когда кортеж достиг Шантильи, а это была последняя их остановка перед Парижем, Иоланда хотела бы посетить замок принца Конде и взглянуть на его знаменитые сады, на фонтаны, водопады и рощи, на искусственных птиц, которые якобы порхали среди листвы, по восторженным рассказам ее покойной матушки.

Конечно, ничего подобного она сейчас бы не увидела после долгих лет революционного террора, но все-таки Иоланде хотелось взглянуть хотя бы на следы былой роскоши, которая так восхищала ее мать.

Проснувшись, она долго лежала в постели, не решаясь встать, потом все-таки поднялась, торопливо оделась, тихонько выбралась из гостиницы на задний двор и увидела перед собой необозримое пространство садов, освещенных мягким розовым светом восходящего солнца.

Ее душа потянулась к этой необыкновенной красоте. Иоланда готова была помчаться навстречу восходящему солнцу.

Ровный, бесстрастный голос возвратил ее из мира грез к реальности.

— Вам так нравится любоваться на рассвете красотами природы? Или у вас назначено свидание в такой ранний час?

Ошеломленная Иоланда замерла на месте и не сразу нашла в себе силы обернуться.

Позади нее стоял герцог.

От неожиданности она совершенно растерялась и не знала, что говорить, что делать, тем более что вид его был весьма странен.

Герцог, одетый в элегантный вечерний костюм, на фоне запущенного сада, освещенного восходящим солнцем, выглядел существом, явившимся будто из другого мира.

Опомнившись, Иоланда присела в глубоком реверансе.

— Мне нравится наблюдать восход солнца, монсеньор.

Она уже слышала прежде, что французские слуги герцога обращались к нему, используя именно этот титул, который во Франции обычно дается только особам королевской семьи или высшим сановникам католической церкви.

— Мадемуазель Дюпре сказала мне, что вы хорошо справляетесь со своими обязанностями. Мне было приятно это услышать, потому что ей очень сложно угодить, — все тем же бесстрастным тоном произнес герцог. — Большая удача, что случай свел нас в этой затхлой гостинице в Кале.

— Для меня это тоже большая удача, монсеньор, — робко откликнулась Иоланда. — Потому что мне представилась возможность добраться до Парижа с такими удобствами, о коих я и не могла мечтать.

— Вы живете в Париже?

— Нет, но… там мой… — Слово «брат» едва не сорвалось с ее языка, но она вовремя спохватилась. — Муж… и я… Нам очень нужно попасть туда…

Иоланда надеялась, что герцог не обратил внимание на ее замешательство или приписал его робости и смущению горничной, с которой беседует такой вельможа, как он.

Но собственная оплошность заставила ее покраснеть.

— И как давно вы замужем? — поинтересовался герцог.

— Не так давно, монсеньор.

— Этот брак был заключен по любви или ваше приданое больше привлекло к вам вашего супруга, чем хорошенькое личико?

В первый момент Иоланда не поняла, о чем говорит герцог. Потом она вспомнила, что во Франции большая часть браков, даже среди низших классов, заключается не по любви, а в результате договоренности между родителями. И то, что женщина приносит в качестве приданого жениху, имеет очень большое значение для их будущего счастья.

Но еще у нее возникла мысль, что герцог проявил бестактность, задавая ей подобные вопросы. Ее слегка задело такое пренебрежительное отношение к человеку, стоящему ниже на социальной лестнице, и она осмелилась возразить ему:

— Я никогда бы не вышла замуж за человека, которого не люблю.

— Вам повезло, что вы сохранили какую-то веру в идеалы, — с плохо скрытой иронией произнес герцог.

Иоланда подумала, что он над ней насмехается, и тут же ответила:

— У каждого человека должны быть идеалы и вера во что-то чистое и красивое.

— Вы так думаете, потому что еще очень молоды, — отозвался герцог. — Когда вы повзрослеете, мадам, и лучше узнаете действительность, то поймете, что идеалы несовместимы с поисками успеха в жизни.

— Легче всего встать в позу скептика и ко всем проявлениям жизни относиться с насмешкой. Может быть, поэтому происходит столько несчастий в нашей стране, — вырвалось у Иоланды. — Люди, которые правят ею, расстались с идеалами юности ради достижения своих целей.

Когда она говорила это, в ее памяти всплыли рассказы о ветеранах войны, уволенных из армии без пенсии, о том, что все их заслуги и вознаграждения за их доблесть присвоили себе власть имущие.

— Неужели вы осмеливаетесь критиковать вашего великого полководца Наполеона Бонапарта? — удивился герцог. — Весьма странное выражение патриотизма!

Тут только Иоланда сообразила, что он считает ее француженкой, за которую она себя выдавала, и в ее гневной тираде усмотрел критику «корсиканского чудовища». Она растерялась и не знала, что ему ответить.

На память ей пришли статьи, которые она читала в газетах, о самоуправстве французского диктатора в покоренных им странах и о том, как страдали от этого простые люди.

— Любые войны жестоки и, в конце концов, бессмысленны, кто бы в них не победил, — говоря это, она даже разгорячилась. — У каждой войны один результат — гибель многих и многих невинных людей, вдовы и сироты, калеки и обездоленные…

Увлеченная речью, Иоланда забыла, с кем она разговаривает, ей хотелось продолжать свой монолог, но тут она вдруг увидела перед собой облаченного в черный вечерний костюм герцога и обомлела.

Неужели она осмелилась говорить с ним как с равным ей по положению собеседником, забыв о своей скромной роли служанки?

Внезапное прозрение пронзило ее мозг подобно молнии — ведь она погубила все их с Питером совместное предприятие, так удачно начавшееся.

— Простите меня, монсеньор, — проговорила она поспешно. — Я не должна была высказывать свои чувства, тем более что они вам совсем не интересны. Если вы позволите… то я вернусь к себе в комнату.

Она вновь присела в реверансе и собралась уже обратиться в бегство, как герцог остановил ее словами:

— Вам совсем незачем так торопиться, мадам. Наоборот, меня заинтересовало, откуда у вас могли появиться подобные мысли и почему вы так хорошо говорите по-французски, хотя все время жили в Англии?

— Но я француженка, монсеньор!

— Да, это очевидно, — кивнул герцог, — причем с истинно парижским аристократическим выговором.

Иоланда никак не ожидала, что герцог окажется таким проницательным.

Слишком поздно было как-то исправлять положение, а какая-нибудь убедительная ложь, способная все объяснить, не приходила в голову совершенно растерявшейся девушке.

Герцог ее разоблачил, и она не знала, как выбраться из запутанного положения. «Молчание — золото», — подумала про себя Иоланда и решила на будущее прикусить свой слишком длинный язык.