Присвоенная - Марина Багирова

— Понимаю, — ответила я тихо и снова, не успев подумать, спросила: — Неужели она и вправду твоя сестра?

В это трудно было поверить. Нежная бледная Мойра никак не могла состоять в родстве с этим чудовищем. Я запоздало прикусила язык.

— Ты зря думаешь, что с ней будет легко, — Кристоф посмотрел на сестру. — Вспомни, как все слуги бояться ее. У этого страха есть причина. И на твоем месте я бы не обольщался ее слабым видом… Если разозлишь, Мойра легко сломает тебе руку… или шею.

Это не могло быть правдой, он просто запугивал меня, ведь он так любил мой страх. У бедной девочки в этот момент от боли побелели губы, и мне было ее невыносимо жаль.

— Так что лучше не зли…ее, — и он повернул ко мне изменившееся лицо, так непохожее на лицо заботливого брата, обращенное к Мойре. И как бы я ни пыталась не услышать намека, его загорающиеся глаза обратили эту попытку в прах.

— Если она не выздоровеет, Диана… тебе даже смерть не поможет убежать.

Я знала, что это так. Но правда была в том, что даже если Мойра выздоровеет, мне не убежать все равно.

* * *

Я жила размеренно и просто, что невероятно, если вспомнить, где я жила.

Каждое утро мне приходилось идти в лабораторию к Дженобу, где, кроме него, работали еще трое: иностранец по имени Кайл (это он успокаивал меня, когда я упала в обморок в первый день) и два его помощника. Они знали, кто я, и, понимая мою ценность для хозяев, были со мной предупредительны и даже вежливы. Поэтому, как ни странно, именно лаборатория, источник стольких новых страхов, стала последним местом, где я могла еще почувствовать себя человеком, а не бесправной служанкой.

Иногда я даже вспоминала, что я красивая девушка… У Кайла возникла милая привычка по окончании исследований и забора крови давать мне кусочек шоколада. И хотя я понимала, что так надо, его немного смущенная улыбка и учтивый жест делали этот ритуал чем-то большим, чем простое восполнение потерянных калорий.

…Теперь Мойре принадлежала не только моя кровь, но и мое время — я бывала у нее каждый день.

Кого она видела во мне? Спасительницу, чье желание или нежелание спасать никого не интересовало? Еще одну служанку, которой при недостаточной расторопности можно сломать руку? Или глупую жертву, сострадающую своей убийце? Я не знала…

Она же была для меня столь многим… Бедной малышкой, несущей боль через века и обреченной на вечное одиночество. Подобным Кристофу чудовищем, выпивающим мою мимолетную жизнь, чтобы продлить свою многовековую. Бездонным кладезем мудрости, опыта и понимания, перед которым я была песчинкой, гонимой ветром…

Проходили дни. И каждый раз я задерживалась у нее все дольше. Очень скоро я запросто могла прийти и положить ей голову на колени.

— Что случилось с моей любимой подругой? — спрашивала Мойра, гладя мои волосы. — Расскажи, и я смогу помочь.

И я открывалась ей, ничего не тая. Ее слова были так точны, будто направлялись прямиком к моему сердцу, если не исцеляя до конца, то хотя бы делая жизнь выносимой.

Мойра стала для меня тем, чего я никогда раньше не имела, и что никогда не надеялась найти — утешением, другом… сестрой.

Поэтому, как бы безумно это не звучало, но, слабея сама, я была рада видеть, что ей становилось лучше. Она уже не дрожала осенним листком, пытаясь сесть в постели — она встречала и провожала меня, сидя и улыбаясь. Ее бледная кожа утратила могильный оттенок, а черт лица коснулась красота.

Говорить с ней было интересно и …странно. Мойра была очень критичной и часто могла сказать в лицо вещи, которые обычно скрывают или обходят в разговорах даже с самыми близкими людьми. Но вместе с тем, это позволяло взглянуть на ситуацию по-новому. В любом случае, я понимала, что она делает это не для того, чтобы обидеть меня. Правдивость была важной составляющей ее характера.

Мойра много рассказывала о жизни в других странах, о семье и очень часто — о брате, которым искренне восхищалась.

— Ты знаешь, однажды он чуть не женился, — как-то призналась она. — Это было…да, около сорока лет назад, но я уверена, что он и сейчас ее помнит.

— А что случилось? — спросила я между прочим, но сердце …запнулось.

— Она предала его. Я уверена, что со временем она пожалела об этом, но Кристоф так и не простил.

— Мойра, а … а почему она это сделала? Если он любил ее, то, я уверена, она была бы с ним счастлива, — на самом же деле мне слабо верилось, что кто-то мог быть счастлив с ним.

— Диана, он скрыл от нее свою сущность. Она понятия не имела ни о его власти, ни о деньгах, ни о возможностях… И знаешь, что самое странное… Кристоф сам подстроил ее предательство.

— Не понимаю…

— Я тоже, — вздохнула Мойра и осуждающе покачала головой. — Он нашел одного из слуг, способного хорошо сыграть роль… Роль богатого и влиятельного чиновника. И она не устояла.

Я убирала, стараясь не смотреть ей в глаза, Мойра же, в свою очередь, тактично «не замечала» мое громко стучащее сердце.

— Может это не так и плохо, — решилась я, наконец. — Ты уж извини, но не будет твой брат любить и защищать — не в его это характере!

— А разве ты знаешь его характер? — спросила с улыбкой Мойра.

— Не знаю, и знать не хочу! — резко ответила я. — Но уверена в одном: если бы он ее любил по-настоящему, он не стал бы рисковать такой ценностью, какой является любовь в этом мире.

Мойра молчала, и ничего нельзя было прочесть в ее древних мудрых глазах …

* * *

Новая жизнь стала мне привычной.

Так как моя комната располагалась в мансарде, шум ветра и стук дождя часто заполняли тишину ночи. Раньше это не дало бы мне заснуть — теперь же я едва замечала их. Отсутствие выбора одежды не то, что не волновало меня, я о нем уже просто не думала, и тоска по богатой гардеробной в доме родителей канула в Лету. Распорядок дня, как и мои обязанности, уже не вызывали раздражения — стали незаметны, как дыхание.

Я привыкла к окружающим меня людям и …не людям. К обреченной покорности слуг, к доброте Кайла, к негаданной дружбе Мойры и к …отсутствию Кристофа. После того, как он представил меня Мойре, я видела его лишь пару раз. Вряд ли что-то могло порадовать меня больше — очень уж сложным было мое отношение к нему. Даже после восхищенных рассказов его сестры, я не могла смягчиться. Более того, у меня было ощущение, что я стою на вершине заснеженной горы, и достаточно легкого дуновения ветерка, чтобы покатилась лавина моей ненависти.

Одиночество больше не беспокоило, оно стало частью меня. Я ни разу не высказала желания увидеть родных. Девочки говорили, что это пройдет, со временем соскучусь. Но я хорошо понимала, что больше никогда не увижу родителей — не захочу. И не потому, что не люблю. Просто мне будет нестерпимо больно временно вернуться в мир, где когда-то у меня было право на выбор, и необходимость видеть Кристофа лишь два раза в году.