Право на дочь - Полина Довлатова

Алексей

Твою мать, как же хочется пойти дальше. Наплевать на всё, что было между нами в прошлом, и просто прижаться к её губам.

"Снежинка, откуда ты такая взялась? Какого чёрта меня от тебя так штормит, что сдерживаться трудно? Я превращаюсь в какого-то наркомана рядом с тобой".

— Пусти... — снова шепчет, а её губы невольно касаются моих, отчего крышу сносит окончательно, и я уже почти добровольно срываю предохранители — пусть кусает, царапается, делает, что хочет, потому что я всё равно поцелую.

Вспомню, какая она на вкус. Изменились ли её поцелуи за эти четыре года?

— Инна! Где чёртов отчёт?! — громкий рёв Воронцова на весь офис мгновенно развевает морок между нами.

Очень вовремя, друг...

Снежинка отпрыгивает назад и ударяется бедром о стол.

— Чёрт возьми! Больно как!

— Осторожнее.

— Это ты во всём виноват, Борцов!

Скептически выгнув бровь, наблюдаю за девушкой, которая старательно трёт ладонью ушибленное место, бросая на меня гневные взгляды.

— Я виноват?

— Да! Нечего руки распускать! И вообще, Алексей Игоревич, мы на работе, так что впредь будьте добры сохранять субординацию и держать профессиональную дистанцию! Иначе... иначе...

— Что? Ах, да, язык мне откусишь?

Когда она злится или ворчит, становится какая-то более живая что ли. Какой была четыре года назад.

Именно в такую Снежану я влюбился как пацан зелёный.

— Что-нибудь откушу точно!

— Даже страшно предположить, что именно, кроме языка.

Невольно усмехаюсь, глядя, как лицо девушки стремительно краснеет, а тёмный взгляд проходится по моей груди и ниже. Заводит. Впрочем так всегда было.

Чёрт знает, каким образом мы будем работать вместе дальше, если меня настолько бомбит от неё.

Я просто смотрю на Снежану и не понимаю, как в ней могут сочетаться две абсолютно противоположные личности — продажная дешёвка и талантливая полная огня женщина? Как это вообще может быть один человек?

— Алексей Игоревич, вы ещё что-то хотели? Или я могу уже продолжить работать? — спрашивает, поджав губы и отойдя от меня подальше. — Таблетки от головной боли я вам уже дала.

— Можешь работать. Не забудь, что завтра у нас первый этап тендера. Сегодня задержаться на работе придётся. Ещё раз всё обговорим касательно завтрашнего дня.

— Хорошо.

Мне по-прежнему почему-то не хочется уходить, хотя я понимаю, что нужно, поэтому фактически заставляю себя шагнуть к двери, но на пороге всё же оборачиваюсь.

— А мой подарок "Снежинку" больше не носишь? Выбросила?

Девушка вскидывает на меня встревоженный взгляд. В глубине тёмных глаз отражается нечто похожее на панику.

— Я... его потеряла, — отвечает тихо и тут же отворачивается.

Что ж, не такое уж большое значение он имел для неё, как мне казалось. Хотя, о чём это я? Вряд ли что-то связанное со мной имело для неё значение.

— Алексей Игоревич! — окликает Снежинка, когда я уже делаю шаг за порог её кабинета.

— Что?

— Таблетку не забудьте выпить. Головную боль нельзя терпеть. Это опасно.

Что же ты за загадка такая, Снежа? Просто огонь и лёд в одном флаконе.

Кивнув, закрываю дверь и направляюсь к себе. Из кулера плескаю в стакан воды, запиваю таблетку, после чего решаю наведаться к Воронцову.

Друг сегодня рвёт и мечет. Что странно, потому что в последние дни из него так и пёрло счастье.

Подхожу к кабинету Глеба, откуда вылетает Инна, чуть не сбив меня с ног.

— Простите, Алексей Игоревич...

— Да ничего...

Бросив вслед Александровой недоумённый взгляд, поворачиваюсь к другу и невольно усмехаюсь, выгнув бровь.

— Ты что, к ней приставал?

— Лучше не выводи меня из себя подобным бредом. Я уже и без того в ярости.

Приствистываю, затем прохожу к столу и усаживаюсь на стул.

— Мой лучший друг вернулся и снова ненавидит весь мир. Что случилось? Суррогатная мать запросила больше денег? Или вообще сбежала?

— Хуже.

— Что может быть хуже?

— Они использовали мой биоматериал. По ошибке, мать их. И теперь какая-то неизвестная баба носит моего ребёнка!

Вот это нихрена себе! Неудивительно, что друг в таком бешенстве.

— Как они это допустили вообще?

— А я знаю?! Идиоты! Ещё и отказываются информацию о девушке сообщать. Всё надеются, что я успокоюсь и не стану с ними судиться. И до суда я могу узнать о том, кто эта женщина, только в том случае, если она сама согласится раскрыть карты.

В бешенстве Воронцов шарахает кулаком по столу.

— Я не могу оставить это, Лёх, понимаешь? Меня ничерта не устраивает то, что где-то будет расти мой ребёнок, а я типа ни при чём!

— Да это понятное дело. Если бы я знал, что у меня есть или будет ребёнок, я бы тоже не смог спокойно жить. Ты считаешь, сможешь выиграть суд?

— Понятия не имею, — тяжело вздыхает. — Я уже сказал своему адвокату нарыть лазейки в законах. Жду, что он скажет. Но даже если я проиграю суд — найду другие способы выяснить, кто эта женщина.

— Какие?

— Да какие угодно! Найму кого-нибудь для взлома базы данных этой сраной клиники. Чёрт! Как же меня всё это выбешивает!

— Ладно. Успокойся, — качаю головой. — До суда только ничего не натвори.

— Да уж. Легко сказать.

— А что будешь делать, если всё же выяснишь её имя?

— Ребёнок мой, — чеканит, стиснув зубы и до хруста сжав кулаки. — А значит — я буду его воспитывать.

— Будь готов к сопротивлению.

Может, я ошибаюсь, но думаю, вполне возможно, что та женщина тоже не будет в восторге делить своего ребёнка с каким-то мужиком, которого она знать не знает. Наверняка другу непросто будет решить эту проблему. Особенно, если у этой женщины есть муж.