Серебряные фонтаны - Биверли Хьюздон

– Лео учился с вами в Итоне, верно?

– Это верно, мы оба были на буксире, часто встречались, даже когда я работал на выборной должности.

– На буксире? – недоуменно переспросила я, вспомнив, как Альби показывал мне буксиры на реке.

– Королевские стипендиаты – мы оба жили в колледже, а не на квартире, – он улыбнулся, глядя на мое озадаченное лицо. – В Итоне особый язык. Вы узнаете его, когда ваши дети достаточно вырастут, чтобы пойти туда.

Сэр Джордж сегодня выглядел таким добродушным, что я решилась на еще один вопрос.

– А каким Лео был в Итоне?

Он мгновение глядел на меня, а затем поднялся с кресла.

– Идемте в мой кабинет, Эми, я покажу вам кое-что. Там он показал мне фотографию. Я стояла, держа ее так бережно, словно это был хрупкий фарфор. Лео был в заднем ряду с краю, я отчетливо видела его. Он выглядел очень молодым. Его волосы были черными, он повернулся так, чтобы смотреть прямо в камеру – дерзко, словно вызывая ее сразиться с ним.

Глядя на это юное беззащитное лицо, я тихо сказала:

– Я думала, он не позволяет себя фотографировать.

– Да. Я подозреваю, что он не стремился фотографироваться и здесь, но было бы странным, если бы он уклонился, а он никогда не был трусом. Поэтому он пошел на это. Вы хотите оставить фотографию себе?

– Ох, пожалуйста! Спасибо, большое спасибо. Но ведь у вас на стене останется от нее пятно?

– Всего лишь в темном углу – поэтому она до сих пор и не выгорела, – усмехнулся сэр Джордж. – Кроме того, мама все равно собирается делать ремонт после того, как поставит свои драгоценные радиаторы. Нет, оставьте ее себе. – Я прижала ее к груди. Сэр Джордж оперся на письменный стол, явно не спеша возвращаться в гостиную.

– А каким Лео был тогда? – снова спросила я. Сэр Джордж задумался на мгновение.

– Молодым, горячим, умным, пылким. Он хотел сделать мир справедливым и всегда спешил. Очень спешил, никогда не останавливался, чтобы задуматься, прыгал сразу с обеих ног. Он все еще был таким, когда вышел из Кембриджа – увидел в парке девушку, влюбился и женился. Никогда не задумывался.

Я не знала, что ответить. Я снова взглянула на фотографию Лео – белый галстук, черный фрак и перекошенное лицо.

– В те дни он не скрывался от людей?

– Не в Итоне, там он был счастлив. Он не стремился быть в спортивных командах, – все связанное с мячом представляло его в невыгодном свете. Однако у него были врожденные способности к учебе, да и к плаванию тоже – он был великолепным пловцом. Помню, однажды я смотрел на него с берега и думал – как он нелепо сложен, перекошен набок, с горбом, но когда ныряет в реку, то тут же становится быстрым и грациозным, словно выдра, и плывет так, словно вода – его родная стихия.

– У вас нет фотографии, где он плавает?

– Боюсь, что нет, леди Ворминстер, – рассмеялся сэр Джордж. – Видите ли, в те времена даже в Темзе мы купались нагишом. Если приближалась лодка, когда мы были на берегу, мы просто прыгали в воду – это было нашей единственной уступкой скромности. Джефф рассказал мне о купальной одежде, принятой в нынешние дни – еще одна жертва во имя прогресса, полагаю.

Я опустила взгляд на фотографию в руках, где был юноша, криво стоящий на своем ортопедическом ботинке, с перекошенной набок головой, и представила его, плывущего по реке легко, как выдра, с мягкими черными волосами, облегающими его тело словно гладкая мокрая шерсть.

– Так вот для чего он углубил озеро в Истоне, – сказала я. – Только теперь он не плавает, – я почувствовала, что на моих ресницах повисли, готовые упасть слезы. Затем сэр Джордж заговорил снова:

– Вскоре после того, как от него уехала жена, в округе распространилась любопытная история. Мама услышала ее от своей горничной. Местный юнец поздно возвращался домой после охоты на кроликов в истонском лесу. Он услышал в озере плеск и пошел взглянуть – и вернулся в село с трясущимися поджилками, рассказывая о диковинном существе, которое видел в воде. Он говорил, что это был огромный черный зверь, покрытый шерстью, – сэр Джордж замолчал на мгновение. – Поэтому я думаю, что Леонидас все еще купается, но только по ночам, чтобы никто не мог его увидеть.

Сэр Джордж не сводил глаз с моего лица. Когда он заговорил снова, я подумала сначала, что он сменил тему, но, как выяснилось, ошиблась.

– Знаете, Эми, – продолжил он, – ваша предшественница, первая леди Ворминстер, была красивой женщиной с изысканнейшими манерами, но я как-то заметил, что она не позволяет даже тени своего мужа падать на нее. Она делала это так неуловимо, что я заметил это только однажды, но после этого стал замечать, что она все время ведет себя так. Она не выносила даже прикосновения его тени.

Я не могла сдержать дрожь.

– Вам холодно, Эми, идемте в гостиную. Мама начнет беспокоиться, куда вы делись, – сэр Джордж, протянул мне руку, и я взяла ее. Она была теплой и сильной, он слегка сжал мои пальцы и сказал: – Сделайте скидку на войну, Эми – будьте терпеливой. Я уверен, все уладится, когда он вернется. Вы нужны ему, вы это знаете, даже если он сам не признает этого, – отпуская мою руку, он, улыбнулся. – И кроме того, вас ведь не смущает, когда вы наступаете на его тень?

Я не могла ответить, потому что знала, что теперь Лео никогда не позволит мне подойти к себе так близко.

Мистер Уоллис вернулся в конце марта и стал нашим новым дворецким. Мистер Тиме состарился, эта должность стала для него слишком хлопотной. Однако он сказал, что не хочет уходить на пенсию и бездельничать целыми днями, поэтому остался помощником у мистера Уоллиса. Но я настояла, чтобы он работал только по полдня. Мы с мистером Уоллисом решили не брать лакея. Я написала об этом Лео, чтобы спросить его мнение, он коротко ответил: «Дела домашнего хозяйства решает леди Ворминстер, она проследит, чтобы Тиме с Уоллисом обеспечивали все мои потребности в камердинере». Мое сердце упало – теперь Лео даже не позволит мне чистить его одежду.

Лили Арнотт спросила меня, можно ли ей выучиться прислуживать за столом, а Джоан, молодая кузина Клары, начала работать уборщицей. Все уладилось очень кстати, потому что сразу же после этого я заболела ангиной.

Несколько дней я чувствовала себя ужасно. Я температурила и мое горло болело. Доктор Маттеус уложил меня в постель и запретил приводить детей ко мне в комнату, из опасения инфекции – поэтому Джеки пришлось полностью отнять от груди. Я так упала духом, что Клара в течение дня постоянно забегала ко мне, чтобы подбодрить. Даже когда мое горло стало лучше, и я снова смогла разговаривать, я все равно чувствовала себя несчастной, потому что все время помнила, что Лео больше не хочет меня. Я сумела написать ему свое еженедельное письмо и послала Клару передать мистеру Селби, чтобы тот в письме к Лео, не упоминал о моей болезни. «Вдруг его светлость будет беспокоиться», – прохрипела я Кларе, но на самом деле я боялась – вдруг он не будет беспокоиться. Мысль об этом была невыносима мне.