Осенний мост - Такаси Мацуока

Земля задрожала от грома копыт монгольской конницы. Кавалеристы неслись вперед рядами, выставив копья.

— Пока они не доберутся до подножия холма — не стрелять! — приказал своим людям Масамунэ.

За миг до того, как конники доскакали до холма, из труб, установленных монголами на берегу, вырвалось пламя, сопровождаемое клубами дыма и ревом, подобным реву разъяренного ветра, а мгновение спустя произошло невероятное — в небе среди бела дня вспыхнули звезды и целые созвездия. Люди Масамунэ остались на месте. Но многие другие самураи с криками ужаса кинулись прочь.

— Залп! — скомандовал Масамунэ.

Его лучники уложили наповал множество монголов, но их было немного, а монголов — слишком много. Они с легкостью пробили бреши в укреплениях самураев, и вскоре их море захлестнуло бы японцев — но когда это уже казалось неминуемым, правый фланг монгольских кавалеристов вдруг развернулся и накинулся на своих же. Боевой клич этих отступников был иным, не таким, как у прочих. Масамунэ показалось, что они кричат: «На-лю-ге-о-до-су!»

Внезапная измена в собственных рядах вызвала замешательство среди монголов. Хотя они имели преимущество и в численности, и в расположении, монголы остановили атаку и отступили. За время последовавшего затишья отступник, оказавшийся неподалеку от Масамунэ, ударил себя кулаком в грудь.

— Нет монгол, — сказал он на ломаном китайском. — Да нюрген. — Произнеся это, он указал на своих сотоварищей — те тоже ударили себя в грудь, — и сказал. — Нюргены.

— Мой господин, они говорят, что они не монголы? — уточнил заместитель Масамунэ.

— Очевидно, они, — Масамунэ, едва не сломав язык, попытался повторить варварское слово, — на-лю-ге-на.

— А что такое на-лю-ге-на?

У них над головами снова вспыхнули звезды и созвездия. Самураи изо всех сил вжались в землю. Масамунэ выплюнул грязь изо рта.

— Они — враги монголов, — сказал он. — Что еще тебе требуется знать?

На этот раз вспышки звезд сопровождались оглушительным ревом на берегу, свистом рассекаемого какими-то предметами воздуха и, несколькими мгновениями спустя, ужасающими взрывами в рядах японцев.

— Вставайте! — закричал Гэнгё. — Они снова наступают!

Многие из вставших самураев поднялись вовсе не для того, чтобы занять свои места на земляном валу — нет, они развернулись и бросились бежать. Тщетно. Продолжающийся град взрывов превращал людей в кровавые ошметки мяса и костей, вне зависимости от того, стояли они или спасались бегством.

Вторая волна монголов снова преодолела укрепления, и враги-конники оказались среди самураев, орудуя мечами и копьями. За конниками шли пешие воины со странными луками, стрелявшими короткими стрелами. Одна такая стрела ударила Масамунэ в грудь и с легкостью пробила доспех.

Он вскрикнул. Короткая вспышка боли, а потом ничего — лишь голова закружилась и тело сделалось невесомым. Какой-то монгол уже занес копье, чтобы прикончить его. Масамунэ был так слаб, что даже не мог поднять свой меч. Но тут тот на-лю-ге-на, что первым заговорил с ним, отбил копье и ткнул монгола своим коротким, обоюдоострым мечом в подмышечную впадину. Хлынула кровь. Монгол упал.

Его на-лю-ге-нский спаситель улыбнулся Масамунэ и сказал.

— Не бояться. Жить! Жить!

Масамунэ потерял сознание.

Когда он снова открыл глаза, его заместитель перевязывал ему рану.

Монголы исчезли. Вокруг бродили самураи, помогая своим раненым и добивая монголов. Самураи победили — во всяком случае, пока что. Масамунэ увидел, что все на-лю-ге-на лежат вокруг мертвыми. Нет, один еще дышал. Масамунэ видел, как приподнимается его грудь. Один из людей Гэнгё подошел к на-лю-ге-на и уже занес меч, чтобы заколоть его.

— Стой! — приказал Масамунэ. — Это не монгол.

— Он выглядит, как монгол.

— Идиот! Ты будешь спорить со мной?

— Нет, князь Масамунэ. Ни в коем случае. — Воин поклонился.

— Перевяжи его.

— Слушаюсь, господин. Но он очень тяжело ранен. Вероятно, он все равно умрет.

— Если он умрет, мы помолимся за его душу и за то, чтобы ему был дарован покой. Но позаботься, чтобы он не умер.

Этот на-лю-ге-на спас ему жизнь. Масамунэ отплатит ему тем же, если сможет.

Эрогут не умер, но все прочие умерли. Его родной брат, и двоюродные, и прочие последние его родичи — все ушли. Эрогут улыбался сквозь горячечный жар и боль, пока повозка, в которой его везли, покачивалась из стороны в сторону. Его мать приобрела славу чародейки и провидицы, благодаря уму и удачному сочетанию счастливых догадок и неустанного самовосхваления; она постоянно читала заклинания или впадала в транс — вместо того, чтобы заботиться о муже и детях. Теперь ото всех нюргенских орд остался он один. Если им суждено воспрясть, то только через него, Эрогута, сына Тангута, потомка нюргенов с реки Красного Дракона и гор Синего Льда. Но ни реки Красного Дракона, ни гор Синего Льда больше не было. Монголы дали им новые имена, когда завоевали его племя. А вскорости не будет больше и нюргенов. Эрогуту хотелось еще один, последний раз увидеть мать, чтобы рассмеяться ей в лицо.

Повозка доставила Эрогута на другой остров, именуемый, как он позднее узнал, Сикоку. Самурай, рядом с которым он сражался, Масамунэ, был правителем княжества Акаока. Туда они и прибыли. Хотя Масамунэ вел себя, как настоящий хан, его княжество было настолько невелико, что вряд ли вообще заслуживало подобного названия. Даже монгол — а на взгляд Эрогута, их способности наездника были совершенно незаслуженно расхвалены, — мог бы проскакать от одной его границы до другой меньше чем за день.

Поначалу Эрогут и его новый господин разговаривали на ломаном китайском.

— Мое имя Масамунэ. Я — князь Акаоки. Ты?

— Мое имя Эрогут. Я из страны нюргенов. Ее нет больше.

— Твое имя? — переспросил Масамунэ. На лице его отразилось замешательство.

— Эрогут.

— Э-о-го-чу?

— Э-ро-гут.

— Э-ло-ку-чо?

Эти японцы были безнадежны. Их язык был настолько прост, что они не способны были выговаривать незнакомые слова, даже самые простые.

— Гут, — сказал Эрогут, сократив имя, как если бы разговаривал с несмышленым ребенком.

— А! — отозвался наконец-то удовлетворенный Масамунэ. — Го.

— Да, — согласился Эрогут, сдаваясь. — Мое имя Го.

Так с тех пор и стало.

Го очень быстро выучил язык японцев. Слова в нем были нетрудные, поскольку состояли всего из нескольких звуков. Японцы кое в чем были похожи на монголов. Они любили войну. Как только монголы были изгнаны с их берегов, — их, как и во время первой попытки вторжения, прогнала буря, — Масамунэ тут же начал сражаться сперва со своим соседом с востока, затем — со своим соседом с севера, по причинам, которых Го не понимал. Похоже, честь здесь ценилась выше, чем земли, рабы, лошади или торговые пути. Никаких других причин быть не могло, поскольку манера самураев вести сражение — странное скопище множества поединков, где каждый воин искал противника равного ранга — гарантировала, что битва почти наверняка не завершится неоспоримой победой одной из сторон. Их армии не были армиями в том смысле, какой вкладывали в это слово организованные нюргены, а скорее буйными, героическими, нескоординированными толпами.