Наваждение - Елена Ласкарева

Вот и отзвенел серебряный колокольчик последнего звонка. Надо было хоть как-то одолеть экзамены на аттестат зрелости и — шагнуть во взрослую жизнь.

У большинства девчонок на уме были, конечно, не билеты и зубрежка, а гораздо более важная вещь: выпускной наряд. Понятно же, что заключительный школьный бал — это непременно конкурс: кто кого перещеголяет. Так было испокон веков, и так всегда будет впредь.

Под предлогом подготовки к экзаменам устраивались долгие посиделки с тщательным, страстным изучением каталогов и модных журналов.

До хрипоты спорили, что эффектнее: длинное романтическое вечернее платье с глубоким вырезом или символический, почти ничего не прикрывающий прозрачный мини-сарафанчик? А может, вообще резоннее было бы остановиться на брючном костюме?

И, наверное, совсем не обязательно прощаться со школой в белом, розовом или светло-голубом одеянии? Золотое, к примеру, тоже смотрится отлично.

Многие родители срочно были командированы дочерями в Москву: кто на вещевые рынки, а кто и в дорогие престижные бутики. Рыбинские ателье по пошиву легкой одежды не справлялись с заказами.

И, конечно, всеобщую зависть — а заодно и почтительное уважение — завоевали счастливицы, чьи родственники имели возможность побывать за границей. «Маленькое французское платье» из самого Парижа — это звучит серьезно!

И только Катю Криницыну эти заботы обошли стороной. Во-первых, она никогда не считалась своей в девчоночьих компаниях, да и не стремилась освоиться в них: всегда казалась немного отрешенной, жила своей собственной жизнью, большей частью — внутренней, пребывая в нереалистичных и непрактичных своих «рыбьих» мечтах.

Во-вторых, ей бы и в голову не пришло потребовать или даже попросить у родителей купить для нее что-то особенное. Финансовое положение семьи не позволяло шиковать, так не лучше ли купить Игоряшке настоящий взрослый велосипед, о котором он так мечтает, чем тратиться на «одноразовую» одежду, в которой потом нигде и не появишься?

Она знала и ценила: в этом году на нее и так потратились изрядно. Весной, к семнадцатилетию, родители подарили ей шубку. Натуральную, из седовато-серой нутрии!

Именинница так растерялась, обнаружив утром возле своей подушки этот царский, по ее понятиям, подарок, что мать не удержалась от признания:

— Ты не комплексуй, Катюш. Мы не слишком-то разорились: сюда приплюсованы твои денежки, которые ты в библиотеке заработала. К тому же это не норка, так что носи, не стесняйся!

А светлое платье к выпускному балу у нее уже имелось: то самое, чесучовое, принадлежавшее некогда Антонине Матвеевне Поляковой.

Катя со дня Диминых проводов в армию ни разу его не надевала: берегла. Только иногда, оставшись в квартире одна, открывала шкаф и перебирала, гладила, ласкала маленькие перламутровые пуговки.

За этим занятием и застала ее однажды не ко времени явившаяся Лидия.

— Это еще что за нищенский балахон? — строго спросила старшая умная сестра.

— Это… это… — заикалась застигнутая врасплох средненькая. — Это у меня к выпускному.

— Что-о? Я не ослышалась?

— Н-нет…

— И где же ты его откопала? В «секонд-хэнде»? Может, вообще на свалке?

— П-подарили…

— Кто?

Катя, естественно, промолчала.

— Какая-нибудь старушонка? — предположила сестра. — За ненадобностью? Да она, милая моя, просто поленилась его на помойку вынести.