Слухи - Анна Годберзен

— У него все еще печальный вид, надо отдать ему должное, — заметила миссис Гор, удержавшись от соблазна направить свой бинокль на ложу Скунмейкеров, чтобы получше разглядеть Генри. — Но он от этого не менее красив. Уверена, вы с этим согласитесь, хотя он чуть не стал вашим братом.

Диана задохнулась, так что не смогла ответить. Она не заметила движения позади ложи Ньюбургов, где появился Уэбстер Янгхэм, любимый архитектор нью-йоркских нуворишей, что на минуту отвлекло внимание миссис Гор.

— Позвольте мне представить мисс Холланд, — сказала она.

Это означало, что Диане придется оторвать взгляд от Генри, тугой белый воротник которого подчеркивал золотистый загар, тронувший кожу.

— Младшую дочь миссис Холланд.

— Мисс Холланд, — обратился к Диане мистер Янгхэм, целуя ей руку. — Примите мои соболезнования по поводу смерти вашей сестры. Какой сюрприз — увидеть вас здесь. Однако должен передать поздравления вашей матушке — вы действительно так красивы, как о вас говорят.

Диана улыбнулась и опустила глаза. В сентябре она целовалась с его помощником в гардеробе, во время бала в новом особняке Хэйзов. Вообще-то она была уверена, что тот забыл об этом — учитывая количество вина, которое он выпил в тот вечер. Конечно, с тех пор весь ее мир изменился.

Украдкой взглянув в сторону ложи Хэйзов, она с испугом заметила, что Пенелопа смотрит через весь зал, держась столь же прямо, как прежде. Шепот в ложах то ли смолк, то ли был заглушён музыкой, которая сейчас снова громко звучала. Диана повернулась, кивнув гостю, зашедшему в их ложу.

— Вы должны извинить меня, я покину вас на минутку — музыка слегка меня оглушила, — солгала она.

Поднимаясь со своего места, Диана оглянулась и заметила, что лицо Генри обращено в ее сторону. Она ускорила шаг, проходя через комнатку за ложей, где мистер Ньюбург открыл глаза и с укоризной взглянул на нее, — и вышла в коридор. Там было темно, только тускло светили канделябры на стенах. Она увидела лишь одного — двух мужчин, наносивших визит в ложу друзей. Изогнутый коридор быстро привел ее к ложе 23, которую, как было ей известно из программки, сняла на весь сезон семья Скунмейкеров.

Диана остановилась, чтобы пригладить волосы, и увидела, что малиновый занавес уже отдергивают изнутри ложи. Тени упали на тонкие черты Генри, и трудно было понять, что выражает его взгляд. Ее сердце бешено колотилось. Считая, что они с Генри близки, насколько это возможно, она прошептала фразу, которую репетировала последние два месяца:

— Я размышляла, мистер Скунмейкер, о том, когда снова буду иметь удовольствие посетить вашу оранжерею.

Ее голос звучал как никогда слабо и нежно, а слово «оранжерея» было исполнено для Дианы волшебного смысла с тех пор, как она провела ночь в его оранжерее.

— Ди… — наконец-то вымолвил Генри.

Она сделала маленький шажок к Генри и слегка улыбнулась, надеясь на ответную улыбку подтверждающую, что воспоминания о ней преследовали его. Но он лишь сказал:

— Мисс Диана. — И продолжил еще тише: — Вы знаете, что этому не бывать.

И вдруг мир вокруг нее пошатнулся: пол под ногами, галерея внизу, подвальные помещения, где реквизит, крысы и бог знает что еще. Кровь бросилась Диане в лицо, и ей вспомнилось, с какой уверенностью голубые глаза Пенелопы смотрели через весь зал.

— Я не понимаю, — прошептала она.

— Возможно, вы думали, что мы могли бы… — Генри снова умолк и потряс головой, словно отгоняя муху. — Но мы больше не должны так думать. Каких бы красивых слов я вам ни наговорил, вы должны знать, что ничего не… не получится.

Диана нахмурилась из-за его официального тона и отступила на шаг. У Генри, по собственному его признанию, было несколько любовниц, и Диана вдруг почувствовала себя одной из многих. Она даже не знала теперь, можно ли ее назвать одной из его любовниц.

— Это из-за Пенелопы?

Чело Генри разгладилось, и он слабо улыбнулся:

— Нет… Вовсе нет. С чего вы взяли? Нет.

Диане с трудом давалось каждое слово:

— Тогда почему?..

— Я действительно чувствовал то, что говорил вам тогда, Ди.

Генри взял ее за руку, но это ничего не изменило: Диана почувствовала, что их уже разделяет пропасть. Ведь Генри обольститель, так что, конечно, он сейчас использует свои чары.

— Дело не в Пенелопе. И ни в какой другой девушке. Но это было бы неправильно. Возможно, сейчас вам безразлично, что это было бы нарушением приличий, но ведь я был женихом вашей сестры. А ваша сестра… — он прикрыл глаза и сглотнул, — мертва.

В эту минуту в коридоре появился Тедди Каттииг. Он также был другом Элизабет, как было известно Диане. Его белокурые волосы, разделенные сбоку пробором, были прилизаны. Он медленно приближался к ним, и на его лице читалось явное неодобрение.

— Но…

Диана умолкла, и улыбка у нее на лице угасла. «Но Элизабет жива», — хотелось ей сказать Генри. Ей бы хотелось прокричать это. Конечно, она не могла это сделать: ведь Диана обещала сестре, что не скажет. Это погубило бы всю затею Лиз.

Начался антракт, по коридору сновало множество мужчин в черных жилетах, нанося визиты. Они распространяли вокруг себя запах сигар. Когда Генри отпустил ее руку, ей не оставалось ничего иного, как удалиться. Она быстро повернулась — как надеялась Диана, достаточно быстро, чтобы оба мужчины не заметили потерянного выражения ее лица.

Диана с гордым видом — насколько это было в ее силах — шла в сторону ложи Ньюбургов. Она чувствовала, что больше не сможет улыбнуться. Платье, в котором совсем недавно она чувствовала себя такой красивой, теперь мешало ей и затрудняло движения. То, чего она так ждала и предвкушала неделями, рухнуло в считанные минуты. Садясь на свое место в ложе, она чувствовала себя уязвленной.

Ночью в своей комнате с оранжево-розовыми обоями, более темными в тех местах, где прежде висели картины в рамах, Диана будет размышлять о том, что рухнули все ее надежды, на которых она возводила свое будущее. И ощутит тогда глубокое отчаяние. Но теперь, сидя в опере, глухая к музыке, она вспомнила о своей матери и, опустив глаза, даже виду не подала, как уязвлена ее гордость. Миссис Холланд одобрила бы поведение своей дочери, если бы видела, как та скромно беседует с мистером Ньюбургом, миссис Гор и со всеми гостями, которые заглядывали в их ложу. На сцене Ромео начал петь: «Любовь, любовь!» — но музыка не доставляла ей теперь ни малейшего удовольствия.