Поругание прекрасной страны - Александр Корделл

Я так тяжело дышал, что чуть не вывалился из кресла.

Сквозь ресницы я посмотрел на Морфид и встретил ее взгляд, устремленный мне в лидо.

— Да он спит, — прошептала Эдвина. — Спит как убитый. Расскажи мне еще, Морфид, а то ведь в этом году мне, наверно, придется лечь с мистером Снеллом в супружескую постель.

— Отец этого не допустит. Вот чертенок! Если эта мартышка спит, то я давно покойница. Навострил уши и не пропустил ни словечка с тех пор, как мы сюда вошли.

Она схватила меня за ноги и стащила с кресла на пол.

— Хватит рассиживаться — живо накрывай на стол и ни слова о том, что здесь слышал, а то я с тебя шкуру спущу!

— А почему это Эдвине можно знать, а мне нельзя?

Она дала мне подзатыльник.

— Нет, вы послушайте эту невинную крошку! Да ты тут такие завел знакомства, что сам, глядишь, мог бы меня кой-чему научить. Кто это в прошлое воскресенье шлялся с Полли Морган из «Барабана и обезьяны»?

— Я с ней не гуляю, — ответил я, вспыхнув.

— Рада слышать, а если попробуешь, я с ней живо разделаюсь. У нас приличный дом. Держись от нее подальше, пусть с ней Мо Дженкинс крутит; вот уж действительно два сапога пара — оба из подворотни, — об таких недолго и замараться.

— Тише, — шепнула Эдвина, — мать идет.

Я накрывал на стол и думал о Полли Морган.

Полли была настоящая красотка, фигурка такая, что на нее заглядывались даже взрослые мужчины, не говоря уже о мальчишках вроде меня или Мо, хоть ей едва исполнилось тринадцать лет. Она заплетала свои темные волосы в косы, как-то дразняще подрагивала бедрами при ходьбе, у нее была тоненькая, аккуратная талия, а выше — все, как у взрослой женщины, и ее яркие пухлые губы были всегда полуоткрыты, словно в ожидании поцелуя. Она снилась мне каждую ночь с того раза, как я пришел в «Барабан и обезьяну» купить виски от простуды; правда, мать почти все виски выпила с чаем.

— Добрый вечер, Йестин Мортимер, — сказала тогда Полли. — Вот редкий гость!

И она оперлась локтями о стойку и наклонилась вперед так, что мне стала видна затененная ложбинка у нее на груди.

— Добрый вечер, — ответил я, протягивая ей бутылку. — Пожалуйста, на два пенса виски от простуды.

— Для кого? — спросила она.

— Для отца, — сказал я.

Тут она усмехнулась.

— Ладно врать-то, парень. Пьянство тебя погубит — небось на собраниях общества взаимопомощи квартами глушишь. Того и гляди, еще спутаешься с гулящей Гвенни Льюис, хоть я насчет мужчин позлей ее буду.

Вот чертовка — это в тринадцать-то лет!

— На два пенса виски, — повторил я, — и придержи, пожалуйста, язык.

— Подумаешь, — бросила она. — Какие мы строгие! Но ты красивый мальчик, Йестин Мортимер, и я тебя прощаю. Ты мне уж давно приглянулся, так что, если захочешь провести со мной четверть часика на сеновале, брось в мое окошко камешек, и я к тебе выйду. А на соседей наплевать.

— Таких, как ты, дьяконы называют распутницами, Полли Морган, и на том свете гореть тебе в вечном огне. Давай быстрей виски, и я пойду.

— Верно, — сказала она, наливая виски и подмигивая мне через плечо. — Преисподней мне не миновать, вот я и стараюсь повеселиться, пока дело не дошло до сковородок. Удивляюсь я на тебя, Йестин. Другие мужчины и соверена за это не пожалели бы, а с тобой я согласна грешить даром. И нечего корчить из себя святого.

— Мне еще рано знаться с женщинами, — ответил я, покрываясь испариной, и потянулся за бутылкой. Она схватила меня за руку, и прикосновение ее сильной гладкой ладони было как ожог.

— Блаженны блудники, — прошептала она, — ибо остальные не ведают, чего лишаются. Никто ничего не узнает. Приходи в воскресенье в восемь часов к каменоломне, и сразу станешь на два года старше. Придешь?

— Не приду, — сказал я, дрожа как в лихорадке.

— Если не придешь, будешь первый такой дурак. — И, перегнувшись через стойку, она поцеловала меня в губы.

С этого дня Полли стала сниться мне по ночам, и еще долго — целых шесть недель — я не мог избавиться от этого наваждения.

Я побежал домой, крепко сжимая бутылку и проклиная Полли на чем свет стоит, а вечером пошел с Эдвиной на молитвенное собрание, чтобы очиститься от скверны. Но когда настало воскресенье, я оказался у каменоломни над Гарндирусом. Полли лежала в укромном местечке, и из-под ее задравшейся юбки виднелись красные подвязки.

— Добрый вечер, — сказала она и села. — Смотри-ка, он уже здесь, а говорил — не придет. Ну, пошли!

Она вскочила, взбрыкнув ногами.

— Пошли подальше, Йестин, здесь для таких, как я, слишком людно.

— Иди вперед, — сказал я, весь трепеща.

Она быстро зашагала вверх по вагонеточной колее, подрагивая бедрами и улыбаясь через плечо.

С чего это вдруг шелест платья звучит для мужчины прекрасной музыкой, а голова его кружится при виде полоски нижней юбки? Я шел за ней, глядя на высокие ботинки, на юбку, на талию, плечи, на которых подпрыгивали черные косы, и в лицо мне плыл аромат ее тела. И без духов у каждой женщины есть свой аромат. Мать пахнет лавандой от тех мешочков, которые она кладет в ящик с фартуками; Морфид пахнет тимьяном, который она собирает для приправы к жаркому; Эдвина пахнет баранчиками, которые она втыкает себе в волосы. В тот день от Полли шел запах вереска, запах необузданной вольности — словно она спала на куче вереска, искупалась в горном ручье и приколола дикие травы к юбке. Просвеченная солнцем тропинка была пустынна. Над нами дыбилась гора, заросшая дроком, который колыхался на ветру, а внизу, у подножия Пен-а-Фал, тонула в золотой дымке долина Аска. Мы поднимались все выше и выше, пока не дошли до расселины в скале. Полли схватила меня за руку, втащила туда и, широко раскинув юбку, легла в высокую траву. Она лежала, закрыв глаза, чего-то ожидая.

— Иди сюда, — сказала она, похлопывая рукой по земле и не открывая глаз. Я сел, скрестив ноги, не зная, что делать дальше.

— Ну что ж, — проговорила она наконец. — Если кто-нибудь не начнет сейчас делать что-нибудь нехорошее, то я пойду поищу кого-нибудь похрабрее.

Но я все равно не двигался.

— О Йестин, — прошептала она и, перекатившись поближе, потянулась ко мне, подставляя губы для поцелуя.

Вот тут-то и началось. Сначала полилась вода, потом свалилось ведро; мы захлебнулись в обрушившемся на нас ливне и промокли с головы до ног. Задыхаясь от бешенства, я вскочил на ноги. Над нами среди камней лежал Мо Дженкинс и скалил зубы.

— Эй, держи! — крикнул он и швырнул вниз другое ведро, сбившее меня с ног. Полли пустилась наутек, ругаясь так, что небу жарко стало.

— А сейчас и я к вам пожалую, — крикнул Мо, прыгая с камня на камень, как олень. — Ты что ж это, отбиваешь у меня девушку, Йестин? Вот я сейчас набью тебе морду, а Полли пущу домой без штанов.