Сюрприз для Александрины - Наталия Ломовская

Меня не оставляли мысли о несправедливости судьбы. Почему, разделив нас, родители сделали именно такой выбор? Что мешало матери забрать меня, а отцу оставить себе Стасю? Или тогда уже разница в наших характерах проявилась, и Аптекарь предпочел держать в доме бессловесное, бесхребетное создание?

Меня.

А не Стасю, с ее умом, волей и вкусом к жизни. Уж она-то на полную катушку смогла бы использовать этот бонус – родиться дочерью Аптекаря.

Мы рассказали друг другу о нашем детстве.

Стася вспоминала незнакомую мне богемную жизнь.

– У мамы было много друзей, подруг. Часто собирались, пили вино, танцевали. Меня, конечно, укладывали в кровать, но я не спала, а все слушала музыку, смотрела, как они танцуют. Мама меня в детский сад отдала. Но мне там не нравилось. Там было просто ужасно! Воспитательницы все крикуньи, ни почитать, ни порисовать вволю не дают, все время гоняют на прогулки и в групповые игры играть велят. И тогда я стала убегать из детского сада, прямо с прогулки. Они никак не могли догадаться, как, каким образом я убегаю – и калитка, и ворота, все же заперто! А там ограждение сделали из сетки-рабицы, и снизу она прилегала неплотно, а я маленькая была, худенькая. Вот поднырну под сетку и прибегу домой. Постучусь к соседке, у нее запасные ключи были. Она мне откроет дверь, я и сижу дома, жду маму. А она прибегает за мной в сад – а меня там нет, и все уже на ушах стоят! Так она потом и стала меня дома одну оставлять. Я была умненькая и не баловалась, а только картинки рисовала. Нарисую себе на листах бумаги целый дворец – столовая, гостиная, спальня, будуар, библиотека… Мама сразу как увидела, сказала, что у меня задатки дизайнера. Сначала она, правда, думала, что я стану визажистом, потому-то я просто не вылезала из ее косметички! Но была, кстати, очень аккуратной, ничего ни разу не испортила – ну если только так, по мелочи. В шесть лет я уже могла накрасить маму куда лучше, чем она сама! Ей пришлось купить мне мою личную косметику. А в детском саду мне не давали вволю рисовать, не говоря уж о макияже. Ну, а ты? Ты ходила в детский сад? Наверняка уж не в такой паршивый… А косметика у тебя была? Тебе не купили такую огромную палетку детских теней с Белоснежкой на крышке? Я мечтала о такой, но она была ужасно дорогой… А Барби? Какие у тебя куклы были? У меня была просто Барби, а потом еще Барби на вечеринке, Барби-русалка, Барби – рок-звезда, Барби на роликах и самая красивая – Барби-невеста. А домика для Барби не было, и я сделала его сама, но у тебя-то был, наверное?

– Что ты, Стася. Барби у меня не было, и домика не было тоже. В нашем доме водились только фарфоровые старинные куклы или куклы ручной работы, в таких красивых, знаешь, платьях. В них не то что играть – на них и дохнуть было страшно. Они все сидели в моей комнате, в специальном шкафчике. А я играла бутылкой из-под водки…

– Ничего себе игрушечка, – жалобно прошептала Стася, но я только смеялась.

– Понимаешь, на ней была нарисована красавица в голубом платочке, в сарафанчике. Я представляла себе, что это моя дочка, и закутывала ее в платок, и нянчила. Косметики у меня никакой не было. Но и ни в какой детский сад я не ходила. Аптекарь бы такого никогда не позволил. За мной сначала няньки смотрели. Только они менялись часто, потому что ни одна из них не могла Аптекарю угодить. Да и были, правду скажем, непутевые.

Да уж, няньки мне попадались те еще! Первая, девица с румянцем во всю щеку, тугая., как наливное рязанское яблочко, оказалась пьянчугой. Готовя мне кашку, она потихоньку прикладывалась к бутылке с коньяком, которая стояла в кухне для каких-то кулинарных целей. Я помню, как они сидели вместе с поварихой, а я, не достававшая еще до края стола, возилась внизу, строила себе там домик. Нянька с поварихой были из одного села, как объяснили мне потом, а в этом селе все были горькие пьяницы, его так и называли – Хмелевка. Варили самогон, ставили брагу, пили сами и давали детям. Как-то нянька обнаружила бар Аптекаря и напилась так, что заснула головой в камине – хорошо, он не был затоплен. Вторая нянька смотрела больше на Аптекаря, чем на меня. Она явно имела на него серьезные виды, и я долго была уверена, что униформа няни – это юбка, короткая по самое не могу, и прозрачная блузка с огромным декольте…

– Где-то так оно и есть, – захихикала Стаська.

– Она так и выжидала момент, чтобы на Аптекаря наброситься. Он однажды шел из своей ванной в халате, а она купала меня. Так она выскочила, якобы что-то сказать ему, и стала раздевать его прямо в коридоре. Я страшно испугалась, потому что сквозь приоткрытую дверь видела, как нянька кусает папу за ухо! Я подумала, что она взбесилась! Решила вылезти, чтобы заступиться за папочку, но поскользнулась и крепко приложилась лбом о край раковины. Кровь, крики. Няньку выгнали.

Стаська выла от смеха.

– Да неужели же ни одной приличной не было?

– А если и попадалась приличная, то она так папочку моего боялась, что от страха глупости делала… Дольше недели ни одна не задерживалась. Когда мне исполнилось пять, он гувернантку нашел. Вот она ему не спускала. Очень хорошая была, я к ней привязалась, но и она потом что-то с Ириной не поделила и уволилась. Уехала жить в Швейцарию.

– Ирина – это женщина Воронова, что ли?

– Да нет, – рассмеялась я. – Она у нас кем-то вроде домоправительницы.

– Но он ее – ага, да?

– Стаська!

– Прошу прощения, – хихикала сестра. – Недостатки детсадовского воспитания.

– Нет, мне кажется, у них никогда не было романа. Но она единственный человек, который может от него чего-то добиться. Например, когда мне было четырнадцать, я очень хотела заняться серфингом.

– Ты? – захохотала Стася.

– Представь себе. Я посмотрела все фильмы про серферов – и «На гребне волны», и «Рука бога», и «Водяные люди Гавайских островов», и «Голубую сталь». У меня были портреты чемпионов по серфингу, а Беттани Гамильтон, однорукая девушка-серфер…

– Почему однорукая?

– Ей руку акула откусила у побережья Гавайев. В общем, Беттани даже автограф мне прислала. Так вот, я твердо решила стать девушкой-серфером. Но знала, что Аптекарь ни за что не согласится.

– Неудивительно, – кивнула Стася. – Если учесть судьбу Беттани Гамильтон…

– И тогда я поговорила с Ириной. Та тоже пришла в ужас… Но я все ей объяснила – что не хочу больше жить, как в теплице, что мечтаю о ветре в лицо, о соленых брызгах океана, о том, чтобы пробудить в себе дух борьбы. И она взяла на себя разговор с Аптекарем. Она уговорила его, и он купил мне оборудование для серфинга, и оплатил поездку в школу серфинга на Гавайи.

– Ну и как? Ты пробудила в себе дух борьбы?

Стася явно посмеивалась надо мной, и поделом. Потому что прямо во время начального курса выяснилось, что моя координация оставляет желать лучшего. Даже Аптекарь держался на доске круче, чем я! А попозже, хлебнув соленой водички, я вообще разочаровалась в спорте и целыми днями валялась на пляже Кута-Бич, объедаясь свежими фруктами и украдкой глазея на загорелого до угольной черноты инструктора Юлиана. Он, кстати, научил меня старинной гавайской песенке…