1812. Обрученные грозой - Екатерина Юрьева

Наконец Палевский сел за фортепьяно и стал наигрывать известную мелодию, вот уже лет пятнадцать кочующую по гостиным, а Надин затянула:

Стонет сизый голубочек;

Стонет он и день и ночь;

Миленький его дружочек

Отлетел надолго про-о-о-чь…[33]

Голос ее был не слишком силен, но приятен, а Палевский и вовсе оказался великолепным аккомпаниатором. Докки с изумлением и восхищением наблюдала, как его сильные гибкие пальцы легко пробегали по клавиатуре, мягко брали пластичные широкие аккорды, отчего старый романс зазвучал по-новому: задушевно, с надрывной тоскливой ноткой, передающей страдания сизого голубочка. Не только Докки, но и все присутствующие с наслаждением слушали игру Палевского, а едва романс закончился, разразились восторженными аплодисментами. Краснеющая Надин присела, Палевский встал и поклонился. Сербина же, решив, что именно пение ее дочери вызвало столь бурный отклик, довольно заявила:

— Надин у меня весьма способна к музыке и пению, а также к другим наукам, подобающим юным барышням.

Тем временем Палевского не отпускали, наперебой умоляя исполнить еще что-нибудь, по его выбору и на его вкус.

— Коли вы так желаете, я исполню романс… — генерал достал стоящую за фортепьяно гитару.

Присев на табурет, он рассеянно перебрал нежно зазвучавшие струны, Докки же мгновенно перенеслась мыслями в тот чудный июньский вечер, когда Палевский пел, не отводя от нее глаз. Полумрак той комнаты, офицеры, сидевшие вокруг неприбранного после ужина стола, звуки гитары и его обворожительного голоса, его веселый и ласковый взгляд, обращенный на нее, ощущение счастья, охватившее ее тогда, — все представилось так живо, что она вздрогнула, почувствовав, как по коже пробежали мурашки.

Но сейчас, в этой гостиной, полной гостей, Палевский не смотрел на нее. Он склонил голову к гитаре, сделал небольшую паузу, затем решительно взял несколько аккордов и запел:

Холодный взор твоих очей

Не обещал и не лукавил,

Но душу замереть заставил,

Унес покой моих ночей.

Не ведал я, что женский взгляд

Навеки покорит и ранит,

Заворожит, пленит и станет

Дороже всех иных наград.

Докки затаила дыхание. Следя за его чуткими пальцами, которые ласково касались гитарных струн, она напряженно вслушивалась в строчки романса; страстный, проникновенный голос Палевского завораживал, заставляя верить тем словам, которые звучали в тиши гостиной.

Вдали, там, где война и кровь,

В вечерний час, остыв от битвы,

Я повторял одну молитву,

Прося, чтоб свиделись мы вновь.

Неожиданно он вскинул голову, их взгляды встретились. Блики свечей переливались в его прозрачных глазах.

Ты — тайна счастья моего

Ты словно жизни совершенство,

Ты — сердца нега и блаженство,

Ты — лед, и жар, и страсть его.

И терпких губ твоих вино

В чудесный миг испив однажды,

Отведать вновь спешу, но жажду

Мне утолить не суждено.

Тобою лишь одной томим,

Я постигаю неизбежность,

Познав и грусть твою, и нежность,

Стать вечным пленником твоим.

Он вновь склонился к гитаре, а она так и не спускала с него глаз. Сердце ее билось сильно-сильно, чуть не выпрыгивая из груди, а в душе робко расцветала, распускалась вдруг обретшая очертания надежда…

Твои печали утолить,

И радостей твоих коснуться,

В твоих объятиях проснуться…

Ах, что желанней может быть?..[34]

Прозвучали последние аккорды. Затихающие звуки гитары еще несколько мгновений дрожали в воздухе, после чего Палевский резко встал и поставил инструмент на место.

Слушатели заахали, зааплодировали, особо чувствительные дамы достали платочки. Он более не смотрел на Докки, но когда она смогла наконец отвести от него глаза, то к своему ужасу заметила, что на нее очень внимательно смотрит его мать, графиня Нина Палевская, от которой, судя по всему, не укрылись взгляды, которыми обменялся ее сын с хозяйкой вечера — Ледяной Баронессой.