Фортуна - женщина - Уинстон Грэхем

На следующий день не было ни одного рейса в Неаполь. Пришлось взять билет на самолет, отбывающий в Рим в 3.15 дня. Это дало мне возможность увидеться с Ааренсом. Откровенно говоря, я уже не так стремился скорее вернуться в Италию.

В тот вечер в Амстердаме я допоздна пил кофе в небольшом кафе. Город отмечал какую-то годовщину: улицы были в праздничном убранстве, и на них толклось больше, чем обычно, народу. Глядя на добропорядочные, респектабельные лица горожан, я только диву давался, как в этом деловом, красивом, с легким налетом провинциальности городе может существовать такая клоака, как ”Барьеры”. Сейчас в это было трудно поверить.

Не могу сказать, что уже окончательно переварил все факты и выводы. Мне как будто впрыснули смертельный яд одновременно с анестезирующим веществом — в таких случаях мозг не в состоянии локализовать боль и быстро принять меры.

Я несколько раз подступался к проблеме, но только убеждался в своей неспособности объективно мыслить. После закрытия кафе в полночь я долго — часа два — бродил по городу, а затем вернулся в отель с ломотой в костях и сухостью в горле от бесчисленных сигарет. У себя в номере я бросился на кровать и стал дожидаться рассвета.

Около шести я встал и отправился на поиски умывальной комнаты. Их явная недостаточность в здешних гостиницах никак не вяжется с замечательной царящей в городе чистотой. После того, как мне удалось наконец умыться и побриться, я включил настольную лампу и взялся за расшифровку последних страничек дневника Гревила. Как и следовало ожидать, они были в основном посвящены Бекингему.

”Вернулся после двухдневной охоты в горах. Бекингем убедил меня, что там изумительно чистый воздух. На ночь мы разбили бивуак на опушке леса. Закатную тишь не нарушает даже хор насекомых. Я бы назвал это благоговейной тишиной. На обратном пути нам попались несколько экземпляров местного шелкопряда. Джек Бекингем по-прежнему поражает меня обширностью познаний — хотя и разрозненных — и склонностью к каламбурам. Уговаривал потратить несколько дней на экспедицию в Боробудур. Я бы с удовольствием, но мы и так слишком задержались. Если приеду сюда в будущем году, предложу Джеку составить мне компанию.

Он тоже возвращается в Англию. Я обещал замолвить словечко, чтобы осенью его включили в состав экспедиции в район Евфрата. С его талантами это лучше, чем если бы он снова окунулся в свои прежние занятия. Мне будет не хватать его. Он постоянно держит ваш ум в напряжении, бросает вызов, побуждает к действию. В подобных экспедициях Бекингем просто незаменим. Он привносит азарт и дух одержимости”.

Вот и все. Однако сам факт, что в своих сугубо деловых записях Гревил уделил Мартину Коксону столько места, весьма знаменателен. Особенно если знать Гревила, чьи целеустремленность и преданность своему делу давно стали притчей во языцех.

В одиннадцать я уже был у Ааренса. Он не поведал ничего нового, но, если у меня и оставались сомнения, этот визит развеял их окончательно. На обратном пути я купил несколько журналов в дорогу, но только зря потратил деньги, потому что и в небе продолжалось то же самое, что на земле. Я постоянно вдалбливал себе: Мартин Коксон не убивал Гревила, никто не убивал, он сам лишил себя жизни. Сам! Постепенно мне удалось в это поверить. Все остальное неважно.

Полет над Альпами всякий раз приводит на память операцию ”Луна”. Я жадно вглядывался в Монблан, чей гордый пик возвышался над вершинами пониже рангом; покрытые снегом, они казались жемчужным ожерельем на шее Италии… или веревкой палача. Потом блеснула опалово-голубая гладь Средиземного моря; мелькнула Эльба, а за ней — суровые, утыканные деревьями и также в снежных шапках горы Корсики.

Записи Гревила, относящиеся к Бекингему, я держал отдельно и теперь решил перечитать их: может быть, в свете свежих фактов они откроют мне нечто новое. Однако единственным местом, которое приобрело иное, более углубленное и более зловещее звучание, явилось следующее:

”Если бы это действительно было так, человек оказался бы во власти той полнейшей безысходности, о которой пишет Уильям Джеймс; вселенная сомкнулась бы вокруг него, превращая его в сгусток страха — без мыслей, без чувств, без малейшей надежды впереди”.

Гревил написал эти строки вскоре после своей болезни. Кто сейчас может с уверенностью сказать, сколь серьезны были осложнения после малярии и каково было их разрушительное действие на его физическое и психическое состояние?

Никто, кроме Мартина Коксона.

И все-таки многое в этой истории было скрыто во мраке. Возможно, нам так и не суждено узнать все до конца. Факт оставался фактом: Гревил добровольно расстался с жизнью.

В Риме мне лучше спалось: наверное, потому, что я совсем выдохся. У меня было такое чувство, как будто в мире не осталось ничего, достойного мыслительных усилий. Ничего такого, что бы не было поругано, бесполезно и не прогнило бы насквозь. Все, решительно все вызывало во мне лишь бессильную злобу.

На другой день я сел в поезд до Неаполя, а затем успел на послеобеденный катер до Капри. К счастью, на этот раз вокруг не оказалось никого из знакомых: было бы невыносимо с кем-то разговаривать. Завидев приближающийся берег острова, я почувствовал, что мне не хочется возвращаться. Возможно, это станет возвращением к чему-то такому во мне самом, о чем я и не подозревал. Встретиться с Мартином в таком состоянии было чрезвычайно опасным делом.

* * *

В отеле его не оказалось. Мне сказали, капитан Коксон ушел рано утром и до сих пор не возвращался. Я сидел на балконе, пил вино и пытался читать привезенные с собой журналы. На лужайке перед отелем какая-то толстая тетка в безвкусном цветастом платье пыталась взгромоздиться на осла. Погонщик с загорелым лицом и шапкой рыжих кудрей, еле сдерживая смех, пытался ей помочь. Она проявляла упорство; и так же серьезен был маленький человечек в кепочке и очках, который держал морду бедного животного. У женщины были полные, в складках, руки; кожа на лице и на шее покраснела и шелушилась. Отвратное зрелище! Интересно, откуда приехали эти люди? Из Англии? Или из Америки? И где сейчас Мартин? Что мне сказать ему?

Мне было непонятно, почему он позволил связать себя с Бекингемом. Впрочем, возможно, у него не было выбора. Полиции удалось установить факт его участия в незаконных операциях на побережье Палестины в то самое время, когда там орудовал Бекингем. Вот он и придумал эту легенду, чтобы дистанцироваться от него и направить полицейских по ложному следу.