Давай никому не скажем - Агата Лель

Прошло три дня. Три самых длинных дня в моей жизни.

Я закрылась дома, никуда не выходила и никого не впускала. Несколько раз приходила Инна, стучала, звонила, грозилась выломать дверь, но я ей так и не открыла. Не хотелось никого видеть и слышать.

Было настолько больно, что я вдруг поймала себя на мысли, что перестала эту боль чувствовать. Просто впала в состояние прострации: ничего не ела, лежала целыми сутками, прокручивая в голове одни и те же мысли. Если вставала зачем-то, то как сомнамбула бродила бесцельно по дому, трогая руками окружающие предметы. Комната за комнатой, и так по кругу.

Ян не выходил из головы ни днём ни ночью, как смертоносный вирус проник под кожу, высасывая последние крохи энергии. Лучше бы он бросил меня, лучше бы нашёл другую, мне было бы легче. Я бы злилась на него, может, даже возненавидела. Но знать, что он мой брат… Осознание этого медленно сводило с ума.

А если бы мы зашли ещё дальше, если бы не узнали ни о чём — поженились, родили общих детей…

Пыталась утешать себя мыслью, что всё равно бы у нас ничего не вышло. Ржавыми гвоздями вбивала в подкорку, заставляя себя в это поверить.

Мы слишком разные — из разных миров, его семья не дала бы нам жить спокойно. Он ещё слишком молод и не нагулялся. Начались бы скандалы, череда любовниц. Ночные звонки, помада на рубашке, задержки на работе…

Я думала об этом, и становилось немного легче. Совсем чуть-чуть. Самую малость.

Я всё сделала правильно. Пострадает немного, подлечит уязвлённое эго, а потом забудет: поступит в институт, женится на девочке из своего круга… Новая жизнь, новые знакомые, новые чувства…

Я просто не могла вывалить на него эту правду. Хотя бы кто-то из нас двоих должен быть счастливым.

Телефонный звонок раздался словно пушечный выстрел. В неживой тишине дома его звук казался оглушительным, каким-то зловещим чужаком в моём потерявшем краски обесцвеченном мире.

— Ян, это я, — проговорила на том конце Ника.

Шум дождя по карнизу, хлопки дверей гастронома, звук надрывающегося клаксона. Где-то там, за стенами моего кокона, жизнь по-прежнему влачила своё жалкое существование.

— Привет. Всё хорошо?

— Ну как тебе сказать — хреново. Колюня сделал ноги, мать бегает теперь по дому с верёвкой, и орёт, что жить не хочет. Мы уже устали с тётей Нюсей её успокаивать. Может, приедешь?

— Хорошо, скоро буду, — положила трубку и устало потёрла большими пальцами виски.

Только этого мне сейчас не хватало. Мать с белой горячкой и суицидальными наклонностями сейчас именно то, что доктор прописал. Но Нику было жаль. Как бы не не хотелось выбираться из дома, через силу собрала себя в кучу и пошла одеваться.

Натянув джинсы, обнаружила, что те спадают, свитер тоже болтался как на вешалке. Из зеркала на меня смотрела бледная осунувшаяся тень, с синяками под глазами и волосами-сосульками.

Жалкое потерянное существо с пустым взглядом.

* * *

В подъезде всё так же пахло тушёной капустой и разросшейся от сырости плесенью. Было жутко холодно — конец октября, отопление так и не включили.

— Наконец-то, заждались тебя уже, — встретила у порога тётя Нюся. — Совсем мамка ваша с катушек слетела. Буробит что-то невнятное, про деньги какие-то, про мэра.

— Где она?

— Да в комнате у себя сидит, еле с Вероникой её туда загнали, — семенила следом соседка. — А ты чего бледненькая такая? Заболела?

Ничего не ответив, толкнула дверь в дом. Мать лежала на диване, беспокойно ёрзая и постанывая. Вокруг разбросанные вещи, на столе пустые бутылки, сгнившие объедки.

Из комнаты вышла Ника и, облокотившись о дверной косяк, мазнула незаинтересованным взглядом по родительнице.

— Давно она так? — я кивнула на мать.

— Два дня уже. Вот как этот хрен свалил, так и забухала по-черному.

— А чего вдруг свалил-то?

Ника безразлично дёрнула плечом.

— Да откуда я знаю, меня дома не было. Пришла — эта уже пьяная валяется и Колю проклинает. Фингал вон видишь? По ходу весело они тут попрощались, — ехидно усмехнулась.

— На вот тебе деньги, купи активированный уголь, аспирин. И воды газированной, — сунула ей в руки пару скомканных купюр.

— Да нафик надо? Плевать она на нас хотела, почему мы должны вокруг нее плясать? — возмутилась Ника, но деньги взяла.

Через пару минут вышла из комнаты уже в куртке, и скрылась за дверью коридора.

Присела на край дивана, и потрясла мать за предплечье.

— Ма-ам, ты как?

— Янка, это ты, что ли? — открыла опухшие глаза и подслеповато сощурилась. — Плохо мне, дочка. Помираю. Воды дай.

— Пить надо меньше, и будет хорошо, — взяла со стола графин, и плеснула в заляпанный пивной пеной стакан.

— Да с чего хорошо-то будет, если мужиков нормальных нет. Перевелись мужики. Вот, видишь, — ткнула пальцем в фиолетовый кровоподтёк под глазом, — его рук дело, Николаши, чтоб его!

— А за что это он тебя так?

— А, — махнула рукой, — отпускать не хотела, и деньги отдавать. Он же сволочь такая всё равно свалил, ни копейки ведь мне не оставил! Совсем ушёл, вещи вон свои собрал… Всё деньги эти проклятущие! Чувствовала я, что счастья они никому не принесут, — трясущимися руками взяла стакан, и за несколько глотков полностью осушила.

— Да откуда у тебя деньги? Мои, что ли, до сих пор не поделили? — горько усмехнулась я.