Шелк аравийской ночи - Николь Фосселер

Длинноногий подросток Джона Гарретт переминался с одной ноги на другую и прятал вздохи, стоя у письменного стола матери на втором этаже дома. Он ждал, пока Майя проверит тетрадь с домашним заданием и он сможет избавиться от душившей его униформы и глупого галстука, который он срывал, едва выскакивал за школьные ворота, и надеть длинную узкую рубаху из синего хлопка – она каждый раз вызывала у него приятный вздох, когда прикасалась к телу.

– Тарик! Тарик! – послышался пронзительный мальчишеский крик из оживленного переулка, врезался в гул голосов и стук колес и прорвался через двустворчатые двери балкона.

– Тарик! Ялла! – глухо крикнул второй голос, голос Аббаса, сына торговца овощами, – у него ломался голос.

Джона принялся дергать коленками и скорчил гримаску, вложив в нее все свое нетерпение. Мама всегда так дотошна насчет заданий! Она же знает, он и без лишних усилий принесет домой хорошие оценки! Джона рассмотрел родное лицо: под глазами появляются первые морщинки, отчасти из-за очков, в которых она с прошлой зимы садится за письменный стол.

Благодаря Майе учитель хотя бы перестал делать Джоне выговоры за непоседливость во время последнего урока.

– Мальчикам в этом возрасте нужно много двигаться, а вы предоставляете им недостаточно такой возможности между уроками! – напустилась на учителя Майя у двери класса и высокомерно удалилась в своем черном платье, крикнув на ходу: – Пойдем, Джона!..

– Отлично, – наконец одобрила Майя и протянула сыну тетрадь. Джона с облегчением выдохнул и понесся к себе, поменял тетрадь на кожаный мяч, который привез из Блэкхолла в летние каникулы, натянул сандалии и запрыгал вниз по лестнице.

– До вечера! – донесся до него прощальный крик матери.

– Ага, – воодушевленно отозвался он, в мыслях уже поглощенный игрой с друзьями. Клип-клап, клип-клап, клип-клап! – зашлепали его подошвы по лестнице. Бум! – спрыгнул Джона с последней ступени на плитку холла. Зажав мяч под мышкой, он распахнул дверь и бросился за порог. Но уткнулся в коричневый костюм. Мяч вылетел вон, но джентльмен успел поймать его и протянул Джоне. Джона остолбенел. Человек выглядел жутковато! Худое, угловатое лицо. Густые темные брови над мрачными маленькими глазами, а справа и слева от длинных черных усов – глубокие рубцы от явно тяжелых ран. Джону испугал и поразил незнакомец, и он не заметил, что тот тоже успел его рассмотреть: гладкие черные волосы ниспадают на плоский лоб, в мальчишеском лице почти не осталось женственности, но овал материнский, как и большие темные глаза. Нос тоже вылеплен верно, но губы полнее. Джона взял себя в руки, однако засомневался, следует ли благодарить незнакомца на арабском – или же на английском. Тот выглядел как местный, но костюм носил явно английский – и шляпу. Наконец Джона решился на невнятное бормотание, которое могло означать что угодно, вплоть до ругательства, на обоих языках.

– Тарик! Тарик! – позвали его друзья, подпрыгивая на месте. Джона рванулся убежать к ним, но человек крепко взял его за плечо.

– Мама дома? – спросил он на беглом арабском. Брови Джоны сдвинулись. Что этому мрачному субъекту нужно от его мамы? К ним часто приходили незнакомцы – путешественники, которым нужна помощь с переводом. Или те, кто прочел одну из книг Майи Гринвуд Гарретт, оказался в Каире и хотел получить автограф. Но этот посетитель от них явно отличался. Вспомнив слова тети Элизабет, что он единственный мужчина в доме, Джона попросил друзей подождать и вернулся к двери, закрыв человеку проход.

– Мама, – крикнул он, заглянув в дом, – здесь человек, хочет с тобой поговорить!