Наследница царицы Савской - Индия Эдхилл

В его словах звучал смех. Мой отец думал, что я еще ребенок, а я хотела доказать, что уже выросла и стала ему равной.

– С тобой, отец, я всегда могу говорить свободно.

Я сделала глубокий вдох и начала. По пути сюда я тщательно выбирала слова – разумные здравые доводы, чтобы мой любящий отец согласился. Теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, я забыла все, что приготовила.

– Отец, я только что говорила с царицей Савской, и она… Она хочет, чтобы я поехала с ней в Саву. Чтобы учить меня, чтобы я трудилась вместе с ней. Чтобы я стала следующей царицей Юга. А еще я думаю, она хочет, чтобы я вышла замуж за ее племянника, но это я решу потом. Царица выбирает себе наследницу. Отец, ты только подумай об этом! Дочь царя Соломона когда-нибудь станет царицей Савской!

Я не сомневалась в его согласии. Меня ослепляли блестящие возможности. Я видела только то, что хотела видеть: золотое будущее, в котором я правила Савой. Я не заметила, что отец поджал губы и взгляд его стал холодным. Зато я услышала его ответ, и каждое его слово причиняло боль, как брошенный в меня камень:

– Не говори глупостей, дитя. Ты не поедешь в Саву.

Этим он вырвал меня из мечтаний о славе, я уставилась на него.

– Отец…

– И не тревожь больше царицу Билкис, она не может взять тебя с собой.

Я подумала было, что поняла его сомнения, и схватила его за руку:

– Ты думаешь, царица на самом деле этого не хочет? Думаешь, она просто рассказала мне красивую сказку? Отец, ты ошибаешься. Царица хочет этого. Она поклянется в этом чем угодно. Она хочет, чтобы я поехала с ней. Я нужна ей. Я отправляюсь с ней в Саву. Ты будешь гордиться мной, когда я стану царицей.

Он долго молча смотрел на меня. Казалось, воздух между нами сковало холодом и время замедлилось.

– Значит, ты хочешь оставить свой дом, своего Бога и семью? Уехать на край света и никогда не возвращаться? – спросил он наконец.

Слова, жестокие, как сама правда. Я действительно хотела уехать. Оставаться я больше не могла. Я знала, что мне будет больно ответить так, а отцу – услышать это. И в то же время я знала, что нужно говорить лишь правду. Она в итоге оказывается добрее сладкой лжи. Поэтому я сказала лишь:

– Да, отец.

Я могла бы посмотреть ему в глаза, моя воля была столь же сильна, но отец отвернулся, глядя на моих братьев и гнедого жеребенка.

– Ты не понимаешь, о чем просишь, Ваалит. Ты слишком молода, чтобы понимать. – Его голос доносился словно бы издалека негромким эхом. – Ты слишком молода, чтобы решать такие вещи.

– Я не слишком молода, чтобы выйти замуж. Не слишком молода, чтобы родить своего ребенка.

– Это другое дело.

Охвативший меня холод сменился жаром гнева:

– Почему другое? Я достаточно взрослая, чтобы рисковать жизнью, рожая ребенка для своего мужа. Значит, я достаточно взрослая и для того, чтобы решить…

– …стать царицей?

– …уехать из этого царства.

До того как я произнесла эти слова, я сама не знала, что так хотела покинуть дом. «Золотую клетку. Оковы, украшенные драгоценными камнями». Откуда взялись эти слова? Отец не был тюремщиком, а его дворец не был тюрьмой.

Он снова повернулся ко мне, и тогда я поняла, о чем говорят его глаза. Я увидела в них боль потери и одиночество. Мою мать отняла у него смерть. Скоро долг отнимет у него Билкис. Он не хотел потерять еще и дочь.

– Отец… – Мне перехватило горло, и я едва могла говорить. – Отец, рано или поздно мне придется тебя оставить. Мне придется покинуть тебя, если я выйду замуж. Отпусти меня в Саву. Благослови меня.

Я приготовила еще один довод. Эти слова мне было тяжело произнести – я знала, что они, при всей своей правдивости, причинят боль отцу.

– Я хочу уехать. Для меня здесь небезопасно. Мой брат Ровоам…

– Да, он передал мне, что говорит о тебе пророк Ахия. Но он так говорит обо всех женщинах, Ваалит.

Боясь мести Ровоама, я совсем забыла о пророке. Но пророк и впрямь представлял дополнительную опасность.

– Он говорит так обо всех женщинах, потому что ненавидит всех женщин, будь то богини или смертные. Он мечтает о том, чтобы нас всех забили камнями у городской стены.

Отец заставил себя улыбнуться:

– Не позволяй ему тревожить тебя, дитя. Я царь. Ахия может изрыгать проклятия и неистовствовать, но он ничего не сделает. Не позволяй ему выгнать тебя из дома.

– Но я хочу уехать.

Хотя я говорила тихо, за этими словами таилась железная решимость.

Отец покачал головой:

– Не проси об этом. Я готов сделать для тебя что угодно, кроме этого. Я могу заставить молчать Ахию, я могу заставить молчать…

– Ты не можешь заставить молчать меня, отец, я ведь твоя дочь. Я не смогу жить здесь спокойно. Отпусти меня. Пожалуйста.

И тогда отец произнес слова, которые я никогда не думала от него услышать:

– Я запрещаю тебе. Ты моя дочь, и ты подчинишься.

Я смотрела на отца, не в силах поверить, что он мог сказать такое, а он добавил:

– Твое место в Женском дворце. Поезжай домой и оставайся там.

Сначала потрясение не позволяло мне выплеснуть гнев и боль. Я медленно и спокойно оставила отца, братьев и гнедого жеребенка, о котором они спорили. Медленно и спокойно прошла мимо просторного загона с нервными жеребцами. Медленно и спокойно добралась до двора, где меня ожидал Ури. Не говоря ни слова, приняла поводья от конюха, взобралась на спину Ури и медленным и спокойным шагом выехала за ворота на широкую равнину.

А там я пустила Ури галопом.

В этом заключалась моя вторая ошибка, ведь Ури принадлежал к тем лошадям, на которых можно ездить лишь тогда, когда владеешь собой так же хорошо, как конем. Ури, воистину царственное создание, не потерпел бы всадника-глупца и не позволил бы, чтобы им управляли чужие беспорядочные прихоти. Не сделав и дюжины шагов, Ури понял, что его погоняю не я, а гнев. Гнев требовал, чтобы он бежал быстрее ветра. Жеребец вскинул голову и закусил удила. И, прежде чем я успела понять, что происходит, он кинулся вперед, не подчиняясь мне.

Сначала эта дикая скачка пьянила меня. Ветер хлестал меня по глазам и трепал волосы. Я чувствовала, как перекатываются мышцы коня между моими бедрами. Мы мчались по равнине, гонимые моим безумием. Словно на крыльях, мы взлетали на вершины холмов и наконец ворвались в узкий проход, ведущий к дороге на Иерусалим. Но тут Ури споткнулся о камень, я покачнулась, едва не свалившись, и пришла в себя, а он совсем потерял голову.

Теперь мы неслись галопом по дороге, высеченной в скале, по камню, выглаженному за долгие годы копытами и колесами. Один неудачный шаг – и мы с Ури упали бы с обрыва и разбились.