1812. Обрученные грозой - Екатерина Юрьева

«Пережить несколько часов, — напомнила себе Докки. — Всего несколько часов…»

Ревность ледяными копьями вонзалась в ее сердце, пока она с беззаботной улыбкой обменивалась репликами со знакомыми.

Заиграл оркестр на хорах столовой, дворецкий, с переброшенной через руку белоснежной салфеткой, пригласил гостей к трапезе, и под звуки полонеза все двинулись парами в соседнюю залу, где покоем стояли роскошно сервированные столы. Докки провел в столовую какой-то господин, имени которого она не запомнила, и усадил ее на правую сторону стола, отведенную для дам. В центре было место хозяйки, от нее рассаживались гостьи по чину и титулу. Мужчины занимали левую сторону. Место Докки оказалось между немецкой баронессой и еще какой-то дамой, мало ей знакомыми, благодаря чему с ними можно было не вести утомительные разговоры ни о чем.

Она переглянулась с Ольгой, сидящей неподалеку, на дальнем конце стола увидела Мари с Ириной, на мужской половине — также в конце стола Ламбурга, заведшего шумные разговоры со своими соседями. На почетных местах рядом и напротив княгини Думской расположились самые высокопоставленные гости. Среди них находился и Палевский. Он сидел напротив, неподалеку от Докки, рядом с английским посланником, с которым изъяснялся на превосходном английском языке.

«Везде чувствует себя, как рыба в воде», — подумала Докки и посмотрела на двери столовой, где появились лакеи с огромными подносами. Оркестр заиграл новую мелодию — обед начался.

Она едва дотрагивалась до предлагаемых блюд, не столько прислушивалась к разговорам, сколько думая о своем. Палевский ни разу не посмотрел в ее сторону, она тоже старалась не замечать его, уткнувшись взглядом в тарелку, бессознательно ковыряя что-то вилкой, но нет-нет, да украдкой все же косилась на него. И ей не верилось, что этот чужой теперь для нее человек, этот видный строгий генерал, с которым почитали за честь общаться самые значительные и важные лица государства, некогда добивался ее внимания, держал в своих объятиях, писал ей — ей! — невыносимо нежные письма и был отцом ее будущего ребенка. На глаза навернулись слезы, она моргнула и схватилась за бокал с разбавленным вином, пытаясь запить мучительную горечь, которой отдавали все попробованные ею яства этого роскошного обеда и ее собственные мысли.

Шли перемены блюд, провозглашались тосты — за государя императора, за Россию, за победу над Бонапарте, за хозяйку-именинницу. Беседы становились все непринужденнее, громче. Гул голосов, звон приборов и бокалов, музыка сливались в тягучий единообразный шум; по зале душным облаком расползались запахи пищи и духов, смешанные с острым ароматом хризантем, чьи лепестки были разбросаны по белоснежным скатертям, покрывающим столы. Букеты с цветами стояли и в нишах окон, по углам столовой, между буфетами и шкафами с серебряной и фарфоровой посудой.

Докки замутило. Она глубоко вздохнула, попила холодной воды и, чтобы отвлечься, прислушалась-таки к разговорам, ведущимся за столом.

— Невозможно представить, что им пришлось вытерпеть, — пронзительным голосом рассказывала одна из дам о своих знакомых, бежавших от французов из Москвы. — Станции грязные, заполненные живностью — от кошек и телят до кур, дым от печей, насекомые… И еще турки…

— Какие еще турки? — удивилась ее соседка.

— Пленные с турецкой войны, — пояснила рассказчица; ею оказалась графиня Сербина. — Представьте, после заключения нами мира с Турцией они уверяют, что являются верными друзьями России. Де ненавидят французов, посмевших напасть на нас, и все такое прочее. Ходит анекдот, как неким пленным туркам весьма понравились две юные барышни из Москвы и они предложили выменять девушек на двух своих полковников. Каково, а?! Мать девиц, конечно, возмутилась, заявила, что дружба Турции с Россией зашла слишком далеко, посадила дочерей в карету и увезла их в Рязань.

Дамы ахали, качали головами и со смешками переглядывались.

— Слышала, в Москве происходят ужасные бесчинства, — продолжала Сербина. — Французы жгут и разоряют дома, в церквях устраивают конюшни. Меня весьма тревожит наш особняк. Мы оставили в нем сторожей, конечно, чтобы те сберегли хоть что из вещей — там добра тысяч на… тридцать-сорок…

На другой половине критиковались принятые в свете французские обычаи.

— Все подражали французам и доподражались, — уверял некий господин, при этом говоривший по-французски. — Переняли у них разврат, пороки, вообще все дурное, что только там водится. Французские романы, французские моды, обычаи… пора, пора вспомнить о матушке-России.

Его слушатели — также по-французски — полностью одобряли его слова, призывая бороться с засильем французских поветрий в обществе.

Поодаль военными обсуждались маневры русской армии. Одетый с иголочки молодой штабной офицер громко и взволнованно возмущался:

— Об армии ничего не известно! Где она, куда увел ее Кутузов, отдав французам Москву на поруганье?

— Он шлет весьма странные донесения — то отходит к Рязани, то к Калуге, — сообщил другой штабной.

— Кружит, кружит, — взмахнул руками первый. — Из свиты князя никто не ведает и не понимает его планов, потому как, уверен, никаких планов у него вовсе нет. Спрашивается, зачем меняли командующего? Воля ваша, ведь надеялись, что уж Кутузов-то остановит француза, а он под Можайском только бой дал, да и ноги унес. Не удивлюсь, если и его запишут в изменники, как Барклая, которого все, все без исключения, презирают и ненавидят — предателя, изменника и труса.

— Почему же все? — послышался голос Палевского. — Я, например, весьма уважаю графа Барклая-де-Толли и отношусь к нему как к способному, храброму и преданному своему делу военачальнику.

— Большего зла, чем министр причинил России — быть не может! — вспыхнул офицер, чуть стушевавшись. Он определенно не ожидал, что знаменитый Палевский вступится за пинаемого всеми Барклая.

— И что же за зло принес Барклай-де-Толли России? — Палевский сузил глаза, что не сулило ничего хорошего.

— Как это — что за зло? — растерялся офицер. — Отдал без боя все западные земли!

— Видимо, ежели бы вы командовали армией, то со стотысячным войском в один момент разгромили бы вчетверо превосходящие силы Бонапарте, — усмехнулся Палевский. — Жаль, этого не знал государь, отдавая приказ об отступлении наших армий.

— По-позвольте, — пробормотал сконфуженный штабной, покраснев от насмешливого тона боевого генерала. — Все знают — Барклай оставил Вильну, оставил дрисский лагерь…

— По приказанию государя, — напомнил ему Палевский.

— Государь лишь внял его советам, — не уступал офицер, но уже не так уверенно. — А в Витебске его величества не было — но Барклай ушел оттуда без сражения.

— Вы считаете, в Витебске у армии было больше условий для сражения, нежели прежде?

Штабной судорожно силился подыскать аргументы, цепенея под взглядом Палевского. Наконец он выпалил:

— По картам видно, что под Витебском есть удобное и ровное место…