Благодать и стойкость. Духовность и исцеление в истории жизни и смерти Трейи Киллам Уилбер - Кен Уилбер

Одним из самых серьезных последствий моей депрессии было то, что Трейе приходилось возиться со мной — точнее, с пустым местом, где когда-то был я, — после чего у нее оставалось слишком мало сил и самообладания, чтобы справляться с собственными проблемами. Неутихающий страх перед рецидивом, с которым при других обстоятельствах она легко совладала бы (а я бы помог ей в этом), теперь, незамеченный, заполнял ее душу.

Ночь понедельника. Резкая боль. Я проснулась в четыре утра от сильного приступа боли. Это тянется уже неделю. Очень специфическое, отчетливое болезненное ощущение. Игнорировать его уже нельзя. Я думаю, что это рецидив — костные метастазы, потому что… что еще? Хотела бы я знать, что еще это может быть, но ничего не приходит в голову. Боль усиливается. Мысли о смерти. Я скоро могу умереть.

Господи Боже, ну что же это такое? Мне всего тридцать восемь — это нечестно, ну почему так рано? Ну дайте мне хотя бы распутать ситуацию с Кеном, залечить раны, возникшие из-за того, что чуть ли не с момента нашей встречи ему пришлось возиться с моим раком. По крайней мере, помогите мне в этом. Он изранен в битвах, он измучен, и мысль, что предстоит еще один изматывающий раунд, просто непереносима для нас обоих.

Боже мой, я могу умереть в этом самом доме. Я не могу вынести мысли, что снова лишусь волос. Как скоро, совсем скоро, прошло всего четыре с половиной месяца после предыдущего лечения и всего два месяца после того, как у меня хоть чуть-чуть отросли волосы, и я смогла ходить без этих чертовых шляп. Я хочу, чтобы всего этого не было, чтобы я смогла помочь Кену встать на ноги, организовать Общество помощи раковым больным, наладить собственную жизнь и помочь другим. Господи, ну пожалуйста, пусть тревога будет ложной. Пусть это будет что угодно, но только не рак. По крайней мере, дайте мне оправиться перед тем, как снова сбивать с ног.

Пока я становился все более и более желчным, язвительным и саркастичным — а еще подавленным и вымотанным, — Трейя становилась более требовательной, агрессивной, настойчивой, даже навязчивой. Мы оба были в ужасе от происходящего, мы оба понимали, что вносим примерно равную лепту в творящийся кошмар, — но ни у нее, ни у меня не было сил остановиться.

Через несколько дней Трейя достигла дна. Точнее, мы оба.

Вчера вечером Кен говорил, что надо больше гулять, заниматься тем, что интересно мне самой, дистанцироваться от его проблем. На самом деле он сказал: спасай себя. У него это состояние продолжается уже довольно долго, улучшений незаметно, а перспективы неутешительны. Мне этим вечером было очень грустно, я даже тихо поплакала, сидя рядом с ним, но он ничего не заметил. Ночью я не могла заснуть, мне все время хотелось плакать. Наконец я встала и включила телевизор в комнате наверху, чтобы можно было плакать, не боясь, что он меня услышит. У меня было ужасное чувство: я испортила Кену жизнь, и теперь он говорит, чтобы я спасалась сама, чтобы я прыгнула в какую-то спасательную шлюпку, бросила его тонущий корабль. Мне казалось, что бы я ни делала, ему становится только хуже, что моя натура, особенности характера доставляют ему мучения, что именно в них — главная причина того, что он так вымотался за последний год. Меня не покидало ощущение, что в нашей жизни совершается какой-то чудовищный раскол.

И вот теперь я чувствую себя абсолютно жалкой и беспомощной. Я сама все испоганила, сама разрушила жизнь моего любимого. Да, именно это я и сделала — конечно, непреднамеренно, — и как же мне от этого больно! Я не знаю, как все исправить. Я ведь больше не хочу нагружать его своими страданиями. Я не доверяю сама себе, не доверяю своим чувствам; мне кажется, что любым своим действием я доставляю ему боль. Ему плохо даже от того, что я — это я, потому что во мне слишком много яньской энергии — я слишком упрямая, властная, бесчувственная, эгоистичная. Может быть, мне нужен кто-то попроще, не такой чуткий, не такой умный — тот, кому не было бы так больно из-за того, что я такая, какая есть. И ему, наверное, нужна другая женщина — помягче, поженственней, потоньше. Господи, как же мне тяжко от этих мыслей.

Я больше не верю сама себе. Все, что я делаю, доставляет ему боль. Если я делюсь с ним своими заботами, мне кажется, что мне надо вести себя более уверенно, «позитивно». Даже сейчас я могу поделиться своими слезами только с собой. Я и им не доверяю. Может быть, я просто продолжаю попытки привлечь к себе его внимание, хотя сейчас внимание надо уделять ему? Если я поделюсь с ним, не окажется ли так, что я опять хочу уцепиться за него, требуя от него чего-то, чего он уже не может мне дать, — вместо того чтобы помочь ему, поддержать его? Разговаривая с собой, злюсь на Кена, думаю о том, как я жила одна и как это было легко. Я понимаю, что мне совершенно не с кем поговорить, не с кем поделиться ни одной из своих жутких мыслей. Раньше я делилась с Кеном, но теперь совсем измучила его своей требовательностью, своими жалобами и своим упрямством. Если о своих чувствах я не могу поговорить с Кеном, если я изо всех сил пытаюсь обезопасить его, это значит, что сейчас у меня нет никого, с кем я могла бы быть по-настоящему откровенной. Перебираю в уме своих друзей и понимаю: нет никого, с кем бы я могла поговорить. Боюсь, что я своими собственными руками разрушаю наш брак.

Вечером перечитала то место из «Курса чудес» и просила Бога о помощи — другого пути я просто не вижу, я не справляюсь сама, я, черт возьми, только порчу все дело — прошу, умоляю, покажи мне выход, хоть какой-нибудь выход. Пусть Кену не становится еще хуже. Думаю о том, каким он был раньше — веселым, остроумным, обаятельным, влюбленным в жизнь, преданным своей работе… Боже милостивый, умоляю, помоги ему!

Я никогда не узнаю, чего ему стоило все это время быть рядом со мной, когда мы оба даже не знали друг друга как следует. Он слишком долго тащил меня на себе. Я никогда не узнаю.