Жизнь и ее суррогаты. Как формируются зависимости - Майа Шалавиц

Конечно, наркотики влияют и на уровень допамина в головном мозге. Любое удовольствие прямо или косвенно влияет на активность допаминергических нейронных структур в системах мотивации – в противном случае ощущение не стало бы желанным или волнующим (более подробно об этом будет сказано в следующей главе). Но, так как мозговые системы мотиваций подвергаются оптимизации именно в подростковом возрасте, нет ничего удивительного в том, что прием средств, способных вызывать зависимость, особенно рискован в этом возрасте. Биохимическое и психологическое воздействие, повреждающее систему, и без того находящуюся в стадии становления, является в такой ситуации особенно сильным. Биохимическое воздействие проявляется изменением уровня допамина, что нарушает калибровку и настройку всей развивающейся системы, которая начинает ориентироваться на искусственные стимулы. В психологическом плане, если вы всегда прибегаете к сильнодействующим веществам в ситуациях, когда мозг должен учиться здоровым способам подавлять социальные страхи, то тем самым лишаете себя лучшей и более полезной альтернативы. Это увеличивает шансы попасть на крючок наркотической зависимости.

Важно отметить, что, хотя многие родители считают, что «чудеса» подросткового поведения являются неприятными «побочными эффектами» незрелости головного мозга, неизменное появление этих «чудес» у подростков во все времена и во всех культурах и цивилизациях говорит о том, что это адаптивное, а не патологическое, аномальное поведение. Подростки нуждаются в независимости, чтобы научиться справляться с рисками, которыми чреват окружающий мир; познать же их он может, только выйдя из-под опеки и столкнувшись с рисками на собственном опыте. Не помогает здесь и попытка все время опекать ребенка, не давая ему испытать себя: развитие мозга зависит от чувственного опыта, то есть мозг нуждается в определенных сенсорных входах в определенные моменты своего развития для того, чтобы нормально работать, расти и развиваться. Изоляция ребенка от мира до тех пор, пока у него «не созреют мозги», либо задержит, либо исказит созревание. Это, конечно, не означает, что подростка надо отпустить на волю и позволить ему делать все, что взбредет ему в голову, но в определенной степени он должен научиться рисковать, так как это является частью нормального развития человеческого существа. Неважно, что и как делают взрослые, подросток всегда будет стараться вырваться из-под опеки, так же как и его родители, когда были молоды.

В самом деле, та же пластичность, которая делает подростка восприимчивым к дурным влияниям, одновременно придает ему гибкость и способность к быстрому обучению. Такой способности у человека уже никогда не будет в более зрелом возрасте. Конечно, любопытство и смелость могут быть опасными, но, кроме того, они, и только они, приводили и приводят к величайшим открытиям в истории человечества – от открытия и исследования новых стран и континентов до порождения новых идей. Это не простое совпадение, что многие революционные открытия и научные достижения были совершены людьми в возрасте до тридцати лет.

У подростков и молодых взрослых немиелинизированные нервные волокна, которые еще не оделись в изолирующее белое вещество, передают нервные импульсы (а значит, и информацию) медленнее и менее эффективно, чем волокна миелинизированные. Однако, одевшись в миелин, нейроны уже не могут легко меняться и обучаться. Мозг может либо быстро отвечать на стимулы, либо, наоборот, сосредоточиться на хранении того, что у него уже есть: в какой-то степени опыт приходит за счет потери гибкости. Открытость к обучению – хорошо это или плохо – есть открытость к риску. Это означает, что мозг, готовый к обучению, готов и к наркотической зависимости.

Изменения, происходившие со мной в подростковом периоде, не были, конечно, только биохимическими. Как и в детстве, они формировались под влиянием культуры, социального контекста и моих реакций на них. Я посещала среднюю школу с 1979 по 1983 год – именно в то время, когда потребление алкоголя и наркотиков среди американских подростков побило все мыслимые рекорды. Например, в 1981 году, по данным независимых исследований, две трети учеников двенадцатых классов пробовали запрещенные средства. Это был рекорд, сейчас этот показатель снизился до 50 процентов. Когда я, в 1982 году, была ученицей выпускного класса, 14 процентов подростков сообщали, что хотя бы один раз в жизни пробовали такие галлюциногены, как ЛСД или мескалин; теперь эта доля упала до 8 процентов (впрочем, эта цифра колеблется вне зависимости от учреждения антинаркотических фондов и ужесточения законодательства).

В принципе, я росла в культуре, где употребление наркотиков было распространено, хотя и не одобрялось. Несмотря на то что эпоха «трех мартини за обедом» уходила в прошлое, возраст начала продажи алкоголя в Нью-Йорке был по-прежнему 18 лет, а треть взрослого населения курила. В моей школе, например, была курительная комната для учеников, а многие из них украдкой курили там и траву (я была одной из них; я тогда все еще дорожила своей успеваемостью и боялась неприятностей). Учеников тогда еще не проверяли на наличие в крови наркотиков, тотальной нетерпимости еще не было, и власти пока не портили будущее таким подросткам, как я.

Однако уже в то время началась отрицательная реакция на ситуацию шестидесятых, а в политике произошел консервативный поворот. После избрания в 1980 году президентом Рональда Рейгана американская культура ожесточенно отреклась от таких идеалов хиппи, как равноправие женщин и меньшинств, а в особенности от подстегнутых наркотиками и психоделиками поисков общества, не нацеленного целиком на коммерцию. Амбиции, индивидуализм, культ потребления и обожествление рынка решительно вытеснили утопические мечтания о коллективизме, равенстве и «возвращении к истокам». Восторжествовала идеология: «Все на продажу!»

Мой собственный путь стал отражением этого напряжения и резких колебаний. Поступив в девятый класс, я все еще была скованным, одержимым карьерой аутсайдером, каким я была в младших классах средней школы. Один раз в неделю я помогала выпускать, писать и редактировать сценарии для местного школьного телевидения; я участвовала в пяти внешкольных проектах и даже убедила Уолтера Кронкайта дать мне интервью.

Но все мои действия не позволили мне добиться той популярности, какой я жаждала. Я не смогла добиться того, чтобы рассказы о моих достижениях производили на людей умопомрачительное впечатление. Я все еще была уверена, что должна сделать что-то экстраординарное, чтобы ко мне просто начали нормально относиться. Я не понимала, что вся эта возня делала меня снобом в глазах окружающих. Таким образом, я пришла к мысли о том, что успех не дает мне тех социальных преимуществ, которых я добивалась. Совершив один из характерных для меня кульбитов, я бросилась из крайности навязчивого карьеризма в крайность психоделического мистицизма. С помощью Эми я вошла в круг единственного уцелевшего к восьмидесятым годам психоделического сообщества, сплотившегося вокруг «Благодарного мертвеца».

Мы с Эми с нетерпением ждали первого выступления «Мертвеца», которое мы посетили в 1982 году в Мэдисон-Сквер-Гардене. Музыка Мертвеца стала фоном наших психоделических путешествий, как это было характерно для веселых шутников Кена Кизи и миллионов других. Эти события изменили мою жизнь, как в положительную, так и в отрицательную сторону.