Невероятное путешествие мистера Спивета - Рейф Ларсен

– Или, гм… проект национальной безопасности. Один наш член в Небраске координирует все разом, но, говоря вкратце, это партизанский видеопроект, который будет показан одиннадцатого сентября. Мы собираемся показать его на стене Мемориала Линкольна из стимпсоновского фургончика.

– Два блокиратора на задних колесах. Поди сдвинь, – сообщил Стимпсон.

– Именно, – согласился Борис. – На все время, сколько это продлится, картинка будет состоять из трансляции с шестнадцати веб-камер, установленных в мужских туалетах самых секретных объектов по всей стране: Сан-Квентин, Лос-Аламос, Лэнгли, Форт-Мид, Форт-Нокс, лаборатория четвертого уровня в центре по контролю заболеваний, база на горе Шайенн, Зона 51, стратегическое командование вооруженных сил, бункер под Белым домом… мы тайно установили камеры в мужских туалетах всех этих мест.{211}

– Как вам это удалось? – поразился я.

Борис минутку помедлил перед тем, как ответить.

– Скажем так: есть много людей, которые просто радуются сложной задаче – поместить крохотную камеру туда, где никаких камер не предполагается. И поскольку вреда от этого никакого, то долго уговаривать не приходится. Пара кружек пива, выходной вечер… и мы в одной команде.

– А зачем вам это?

– Ну-у-у, – протянул Борис, – тут широкий простор для интерпретаций.

Сэнди засмеялся.

– Ничего подобного. Это иллюстрация всеобщей причастности к поддержке тоталитарного режима в государстве, что на словах ратует за свободу и демократию. Это визуализация границ, что отделяют в нашей стране широкую общественность от тайных махинаций правительства. Это способ сказать, что мы, если только захотим, можем без труда стереть любые границы – но, вопреки здравому смыслу, пока не стираем их. Таков наш выбор – и это-то печальнее всего. Мы предпочитаем смотреть на тени марионеток в пещере вместо того, чтобы выйти наружу и подставить лица солнцу.{212}

– Ну, некоторые из нас явно придерживаются очень сильных версий происходящего – но это не значит, что ты должен непременно на них вестись, правда, Сэнди? – сказал Борис.

Сэнди смерил его взглядом, потом покосился на Стимпсона, который, судя по выражению лица, хотел вмазать ему прямо в нос, потом пожал плечами:

– О да, бесстрашный предводитель, это значит все, что ты захочешь. И да здравствует гибкость релятивизма!

Я не особо-то понимал, что происходит, но, кажется, мое понимание не было значащей частью общего уравнения.

– И вот наша маленькая просьба: завтра во время обращения президента к Конгрессу ты должен убедить президента держать в нагрудном кармане вот эту вот ручку. – Борис вручил мне ручку. – На колпачке у нее вмонтирована крохотная беспроводная камера. Если покрытие будет хорошим, это станет центральной частью нашего проекта «Глаза повсюду…»

– Проект национальной… – поправил Сэнди.

– «Глаза везде», – прошипел Борис.

Они яростно уставились друг на друга. Борис фыркнул.

– Но как я уговорю его ее взять? – торопливо спросил я, силясь предотвратить неминуемо назревающую драку.

– Ой, полно тебе, выдумаешь что-нибудь… – отмахнулся Сэнди. Он сложил руки под подбородком, наклонил голову набок и заговорил писклявым девчоночьим голосочком: – «Прошу вас, мистер президент, возьмите, пожалуйста… Это моего покойного папочки… так много бы значило для него… он был таким пылким вашим поклонником… без ума от войны в Ираке… ну и так далее». Они такое дерьмо проглотят и не поморщатся.

– Проглотят как миленькие, – сказал Фаркаш.

– Хау! Хау! – воскликнул Сэнди.

– Хау! Хау! – присоединился доктор Йорн.

– Хау! Хау! – вскричал Фаркаш.

– О, хау-хау-хау! – проухал Сэнди и вдруг пустился в какой-то странный медленный танец, покачивая бедрами, как будто крутил хула-хуп. Остальные присоединились к нему, и скоро все уже танцевали – крутили бедрами с воображаемым обручем, подходя все ближе ко мне и покачивая головами с таким видом, точно знают что-то, чего не знаю я.{213}

Один Борис не танцевал.

– Вот, – сказал он и положил мне на ладонь что-то маленькое. Значок с красной буковкой М.

– Ух ты, спасибо! – Я прикрепил его себе на лацкан. Теперь я один из них!

Борис показал на домового воробья.

– У нас даже в нем стоит камера – записывает все, что он видит.

Мы посмотрели на воробья, неподвижно сидящего на своей ветке. Воробей смотрел прямо на нас.

– Тот отчет, что мне принес Фаркаш, – начал я. – Откуда вам известно про стаю воробьев в Чикаго?

– Глаза повсюду, – отозвался Борис, все еще глядя на воробья.

Я потер нос и смахнул слезы.

– Значит, вы знаете и про…

– Мерримора? – спросил Борис. – Он жив. Чтоб такого убить – одного купания маловато.

– Ой, – только и вымолвил я.

Борис заглянул мне в глаза.

– Это не твоя вина, – твердо заявил он. – Не твоя.

– Ой, – повторил я. К глазам неудержимо подкатывали слезы. Я сделал глубокий вздох. По крайней мере «убийцу» можно из списка вычеркивать.{214}

– А моя мать и правда не приехала?

– Хотел бы я, чтобы она приехала, приятель, – вздохнул Борис. – Она не была на наших собраниях уже десять лет.

Мы с Джибсеном ждали в Каретном сарае. Я лежал на кровати, облаченный в новый смокинг (с булавкой на лацкане). Джибсен одержимо расхаживал по комнате взад-вперед. Я еще не видел его настолько на взводе. Пришепетывание у него разыгралось вовсю – и он в первый раз за все это время вроде бы как его замечал: старался с ним бороться, а в результате все время задыхался.