Тайный меридиан - Артуро Перес-Реверте

– Мне нечего…

Он не договорил, потому что Кой снова отвесил ему зуботычину, без злости, почти против воли, и теперь стоял и наблюдал, как, прикрыв лицо руками, Кискорос извивается, словно земляной червяк"

Кой никогда никого так не бил, и его удивило, что он не ощущает никакого сочувствия, хотя, конечно, ему было известно, кто именно валяется у его ног" он не мог забыть отравленного Заса на ковре, знал, какая судьба ждала женщин – таких же, как Танжер, – когда они попадали в руки унтер-офицера Кискороса и его славных товарищей. Так что может свернуть свою вырезку и засунуть себе в задницу, да поглубже.

– Скажи своему боссу, что на изумруды мне наплевать. Но если хоть дотронетесь до нее – убью.

Это прозвучало настолько естественно, даже застенчиво, что как бы и не походило на угрозу. Просто информация, без всяких эмоций. Но даже и менее внимательный собеседник понял бы, что в отношении намерений Коя информация эта более чем точна. Кискорос, подвывая, с трудом перевернулся на спину. Он нашарил свой бумажник и неловкими руками стал засовывать его в карман.

– Бешеный ты, – прошамкал он. – И ничего ты не понимаешь про сеньора Палермо и про меня.. Да и про нее ничего не понимаешь.

Он умолк, сплюнул кровь и посмотрел на Коя сквозь нависшие на глаза растрепанные, мокрые и грязные волосы. Глаза лягушонка-симпатяги утратили всякую симпатичность – они горели ненавистью и жаждой мести.

– Когда настанет мой черед…

Он жутко ухмыльнулся своими разбитыми губами, но фраза, и угрожающая и гротескная одновременно, повисла недоговоренной – Кискорос зашелся в приступе кашля.

– Бешеный, – сказал он, снова сплевывая кровь.

Кой смотрел на него молча, почти с отвращением. Потом выпрямился. Ничего больше я сделать не могу, сказал он себе. Я не могу сейчас забить его насмерть, потому что у меня еще есть что терять и мне небезразлична жизнь и свобода. Тут вам не роман, не кино, а в реальной жизни существуют полицейские, судьи и все такое прочее. И нет корабля, который бы ждал меня, как капитана Блада, и взял бы курс на Карибы, где я укрылся бы на острове Тортуга, стал бы членом «Берегового братства» и, к великому расстройству англичанина, отбил бы у него двадцать беглых рабов-мятежников. В наше время «Береговое братство» переквалифицировалось, занимается жилищным строительством, а губернатор Ямайки получает по факсу приказы о розыске и выдаче тех, кто преступил закон.

Раздраженный, не уверенный в том, как следует поступить, он стоял, размышляя, стоит ли еще разок врезать Кискоросу в морду или нет, и тут заметил Танжер. Совершенно спокойная, она стояла возле шоссе в желтом свете фонаря и смотрела на них обоих.

На мысу прямой луч маяка прорезал горизонтальную щель в теплой тьме ночи, испещренной капельками дождя. Световой конус, белый, как густой туман на море, выхватывал из темноты раз за разом стройные стволы пальм и их неподвижные, блестящие мокрые листья. Перед тем как направиться к Танжер, Кой еще раз взглянул на Кискороса. Тому удалось добраться до машины, но ключи-то от нее Кой забросил в море, и Кискорос, мокрый и грязный, сел на землю, привалившись спиной к колесу, и молча смотрел на них. С той минуты, когда появилась Танжер, он рта не раскрывал, она тоже не произнесла ни слова, просто глядела на них обоих в полном молчании, не ответила и Кою: еще не совсем придя в себя после драки, он спросил ее, не желает ли она воспользоваться случаем и передать привет Нино Палермо.

Или, добавил он, допросить этого мерзавца. Он так и сказал: «допросить», хотя прекрасно понимал, что сейчас из избитого, измочаленного Кискороса никому и слова не вытянуть. Она ничего не сказала, повернулась и пошла прочь. И после недолгого колебания Кой, бросив последний взгляд на поверженного врага, двинулся вслед за ней.

Он быстро нагнал ее, он был в ярости; и уже не из-за аргентинца, который в конце концов подарил ему возможность сбросить всю накопившуюся горечь, от которой, как от желчи, было мерзко во рту и в желудке, нет, его приводила в бешенство ее манера отворачиваться от реальности, когда это было ей удобно. Мне это, видите ли, не нравится, так что до скорого. Все, что не входило в ее планы – неожиданные обстоятельства, препятствия, угрозы, проявления реального мира, которые она расценивала как помеху своим снам наяву, – все это она не замечала, пропускала мимо ушей, оставляла без внимания, будто бы ничего подобного на свете никогда и не было. Будто бы даже простая предусмотрительность нарушала гармонию, реальность осуществления которой известна была только ей. Эта женщина, мрачно думал он, шагая по песку, защищается от мира тем, что отказывается его видеть. И уж никак не мне упрекать ее за это.

И все-таки, продолжал он размышлять, догоняя ее, никогда в моей идиотской жизни я не видел таких глаз, они видят и вдаль и вглубь, когда она, конечно, этого хочет. Танжер неожиданно остановилась и повернулась к нему в тусклом свете далеких фонарей, и он, пожалуй, чересчур резко схватил ее за руку. Он стоял и смотрел на ее влажные волосы, на блики в ее глазах, на капельки, которые словно добавляли веснушек на ее лице.

– Все это – безумие, – сказал он. – Никогда мы не…

И вдруг он с удивлением увидел: она по-настоящему напугана, ее просто трясет от страха. Дрожали полуоткрытые губы, дрожь пробегала по плечам и рукам. Это он заметил в свете маяка, который в эту секунду скользнул по ним своим белым лучом. Он увидел все сразу, в одно-единственное мгновение; в следующей вспышке маяка стало видно, что мелкий теплый дождичек превратился в настоящий ливень; дождь стекал по ее волосам, по лицу, промочил облепившую тело блузку, и когда Кой, такой же мокрый, уже ни о чем не раздумывая, раскрыл ей свои объятия, она все еще дрожала всем телом. И под теплым ночным дождем это горячее тело, сотрясаемое такой дрожью, будто свет маяка осыпал его колючим снегом, откровенно и естественно прильнуло к нему. Она сделала шаг и прижалась к его груди, Кой мгновение помедлил, не сразу сомкнул руки – не от нерешительности, а от удивления. Потом крепко и нежно обхватил ее и почувствовал, как под мокрой блузкой пульсирует кровь, как дрожит ее сильное стройное тело. Полуоткрытые губы оказались совсем близко, они тоже дрожали, но эту дрожь он успокоил своими губами, и они стали вдруг нежными, мягкими, и тут она сама обхватила его руками, еще теснее прижимаясь к нему, он же приподнял одну руку, и теперь эта крепкая широкая рука поддерживала ее голову, забравшись под волосы, с которых стекала вода, словно именно на нее обрушились все струи ливня, с шумом падавшего на песок. Их губы лихорадочно искали друг друга, словно они жаждали и слияния, и кислорода, и жизни; зубы их стукнулись, языки, нетерпеливо сталкиваясь, пытались проникнуть дальше. Наконец Танжер на мгновение и на несколько сантиметров отклонилась, чтобы вдохнуть воздуха, и он увидел ее глаза совсем рядом – непривычные глаза, с расплывчатым, невидящим взглядом. Потом она устремилась к нему с болезненным стоном, каким стонет раненое животное, когда ему очень больно. А он уверенно ждал, и когда она вернулась в его объятия, обхватил ее руками так крепко, что боялся, как бы не сломать ей что-нибудь; он оторвал ее от земли и не глядя пошел куда-то, пока не понял, что они зашли в море, что с неба сильными, почти жесткими струями низвергается грохочущий ливень, что бухта словно кипит от лопающихся на поверхности воды пузырей. Их тела под насквозь промокшей одеждой яростно искали друг друга, сталкиваясь в крепких объятиях, отчаянные, торопливые поцелуи смешивались с дождевыми струями, с запахом разгоряченной кожи, и вместе с поцелуем она изливала в рот мужчины непрерывную жалобу раненого животного.