Ворон. Сыны грома - Джайлс Кристиан

– Тут яйца, – сказал он, подходя к гнездам, которые я оставил позади. – Добавим их в завтрашний котел. Варево Арнвида от этого хуже не будет.

– У крачек клювы острые, как стрелы, Пенда, – ответил я. – Пускай себе высиживают свои яйца. Что до Асгота, мы увидим, если он затеет недоброе. К тому же я готов побиться об заклад: Кинетрит способна сама о себе позаботиться.

По правде говоря, мне было мерзко оттого, что я проморгал опасность, которую заметил сакс. От Асгота можно было ждать беды – в этом я не сомневался. Вместе с Глумом и родичами Глума он убил Эльстана, моего друга и приемного отца. Они повесили старика на дубе, обмотав ствол багровой веревкой его внутренностей. Один из тех, кто принес несчастного в жертву, погиб от моей руки, но это был не Асгот. Пыльные потроха жреца все еще благополучно скрипели, а нож его был остер, как и раньше.

– Будем за ним присматривать, Ворон, – сказал Пенда. – Пускай старая свинья только попробует выкинуть какую-нибудь пакость.

Мы выбрались на белые скалы уже в сумерках. Дождь все не прекращался, и я уже промок до мозга костей. Опершись о копья, мы посмотрели на восток, туда, где простиралась Франкия. До самого горизонта тянулись холмы, поросшие травой. Кое-где на этом зеленом полотне темнели дубовые и буковые рощицы, но человеческого жилья я нигде не видел, хоть некоторые дозорные и говорили, будто заметили в небе дымок одиноких крестьянских подворий, разбросанных на юге, вдалеке от моря. Из бухты, где мы бросили якорь, наверняка можно было за день доплыть до устья мощной Секваны. Она змеей подползала к Парижу – единственному франкийскому городу, о котором я слыхал. Улаф говорил, что на берегах реки есть и другие поселения, может быть, даже небольшие города, и я ему верил: Секвана и впрямь оказалась огромной и, конечно, могла прокормить тысячи людей.

Мы знали: рано или поздно Эльдред пройдет мимо нашей бухты, ведь он не слабоумный и будет держаться поближе к суше, чтобы уйти от волн открытого моря и использовать для своей пользы береговые ветры, хоть в такую унылую погоду они дули не сильнее, чем чья-нибудь задница. Только вот когда «Фьорд-Эльк» наконец покажется, не знал никто. Оставалось лишь ждать.

Пенда развернул две промасленные шкуры и размотал тонкую веревку, обвязанную вокруг его пояса. Расстелив одну из кож за побитой бурями скалой, мы употребили копья как опоры, а куски бечевки – как расчалки и устроили себе довольно-таки сносное убежище. Сидя под шкурой, мы слышали, как дождь неумолчно барабанит по ней, напоминая нам о том, что впереди не самая приятная ночь. Чтобы враг нас не заметил, Сигурд запретил дозорным жечь костры: завидев огонь или дым, любопытствующие франки могли явиться в наш лагерь, а этого ярл не хотел. Не хотел он и отпугивать Эльдреда. Правда, все викинги согласились друг с другом в том, что из осторожности олдермен скорее всего введет «Фьорд-Эльк» в устье реки прямо из открытого моря, защищая днище корабля от скал, а богатства, таящиеся в его трюмах, – от алчности разбойников. Однако никакая осторожность не спасет от нас Эльдреда и его приспешника Маугера. Смерть, уготованная судьбой, уже поджидала их на франкийском берегу.

Я достал из-за пазухи ломоть засохшего хлеба и выставил руку под дождь, чтобы вода превратила сухарь в непривлекательное месиво, о которое я хотя бы не сломаю зубы. Пенда раздвинул ягодицы и выпустил столько воздуха, что его хватило бы, чтобы на целый день наполнить парус «Змея». После этого сакс покачал головой и усмехнулся.

– Никогда не позабуду, какое у тебя, старина, было лицо, когда валлийцы облепили нас, словно мухи коровью лепешку. Твой кровавый глаз горел, как у самого дьявола, а зубы… – При этих словах он оскалился, точно злой пес. – Казалось, ты вот-вот разгромишь преисподнюю. Думается мне, что и моя голова полетела бы с плеч, подойди я к тебе слишком близко.

– Я освобожу тебя от нее сейчас, если еще раз так пернешь, – сказал я, морщась от гадкого запаха.

Довольная усмешка искривила синеватый шрам, прочерченный кем-то по левой щеке Пенды.

– Должно быть, валлийцы подумали, будто их посетил черт из страшных снов, что видят по ночам их дети, – сказал он. – Несчастные ублюдки!

– Насколько мне помнится, это они побили нас, Пенда, – сказал я. – Мы должны благодарить судьбу за то, что чудом выжили и мокнем теперь под этим мерзким дождем.

Пенда остановил на мне взгляд, и глаза его потускнели, как стоячая вода, заросшая ледяною коркой. В том бою сакс потерял многих соплеменников и друзей. Через мгновение он отмер и, кивнув, сказал:

– Как знать? Может, когда-нибудь мы сделаем из тебя славного воина. Прибавим умение к твоему буйному нраву. А пока ты ведь все еще злишься, если кто-то пытается тебя убить, верно, парень? – Пенда улыбнулся. – На твое счастье, у тебя есть это.

Он махнул рукой в сторону камня, до половины скрытого травой.

– Что?

– Невидимый щит, дурья башка! Вот бы и мне заполучить такой!

Я покачал головой:

– Они нынче очень редки, и добыть их не так-то просто. Я скажу тебе, если найду хоть еще один.

– Спасибо, дружище.

Шутка получилась не из веселых: не только Пенда видел причуду судьбы в том, что я до сих пор жив, меж тем как многие воины, закаленные в бою, погибли. Неужто меня в самом деле оберегает какой-то волшебный щит? Уж не Одину ли он принадлежал?

Глотая мокрый хлеб, я вернулся мысленно в тот кровавый день, на тот склон, где мы тогда стояли. Сперва луг стал скользким от крови, а затем его усеяли кости бледных мертвецов. Сказать по правде, Пенда спас мне жизнь, подняв меня на ноги, когда они подкосились. Я был ему обязан. Ему, а также Сигурду и всем его викингам. Они убивали за меня врагов, стояли за меня, как стоят за братьев по оружию. И вдобавок к этому они приняли меня в свою стаю. Я был молод, самонадеян, да к тому же ослеплен порывом юношеской страсти, и все-таки иногда, в пору молчаливых раздумий, благодарил судьбу за то, что мне дано: за скамью у весла, за меч, за место среди тех, чьи деяния будут воспеты в сагах. При мысли обо всем этом у меня мутилось в мозгу. Я тряс головой и раздувал щеки, моя грудь наполнялась теплым чувством гордости, а сердце стучало, как боевой топор о щит. Я мечтал так или иначе отплатить тем, у кого был в долгу, и в эту пакостную дождливую ночь упорно глядел на северо-запад, в даль бухты и пролива, туда, где догорали последние отсветы заката. Меня не оставляла надежда на то, что именно я замечу «Фьорд-Эльк» и принесу известие Сигурду.

* * *

Луна успела выкатиться на небосвод и снова исчезнуть, прежде чем Свейн Рыжий и Брам по прозвищу Медведь пришли нас сменить. С хрустом взойдя на ближайший к нам уступ скалы, они, будто две черные тени, заслонили собой восходящее солнце, красное, как пламя, изрыгаемое драконом. Дождь наконец-то прекратился, и в чистом утреннем воздухе я уловил исходивший от викингов запах хмельного меда.

– Ну, и каково вам было тут вдвоем? Не померли со страху? – проговорил Брам, подмигнув Свейну. Одна его рука сжимала копье, другая держала раздутый мех с медовухой.