Война роз. Право крови - Конн Иггульден

В свою очередь, весна означала нечто куда большее, чем зеленые ростки и подснежники под изгородями. Возрождение сказывалось на ощущении цели, на пробуждении от сна с новой жизнью в жилах. Уже слышался смех, а оставшуюся с зимы еду доедали наспех, словно этим можно было спровадить вконец опостылевшие холода. На городских рынках уже появлялись свежее мясо и зелень. В мягчеющей земле рылись могилы, мелкие и большие, куда из холодных мест в амбарах и подвалах перетаскивались покойники. Жизнь так или иначе продолжалась, и вот уже на люди выходили те, кто хотел обзавестись в этом году женихом или невестой – выходили в чистой одежде, искупавшись по такому случаю в чане с нагретой водой. Радовал первый пот от солнышка, припекающего в день труда, у кого какого: приготовления ли к торговле, подготовке ли земли к весеннему севу.

Блаженствовал и Эдуард Плантагенет, чуя нутром, как со светом зари расходится сок по деревам. Весна после последнего предновогоднего выезда означала новую охоту – с горячей звериной кровью, неистовой скоростью и шумной попойкой вдали от городишек и деревень. Охота выносила на поверхность ярость и страх, раскрывая истинную природу человека. Эдуард улыбнулся своим мыслям, наблюдая, как в королевской конюшне Виндзора седлают его жеребца. Охотничий плащ короля вытрясли, но он все еще был мохнат от застрявшей с зимы стернины. Монарх встряхнул полу плаща и, исказившись лицом, смачно чихнул в густом облаке ворса и пыли. И осклабился.

Конюшни вокруг гудели ульем от сквайров, готовящих своих господ к королевской охоте. Тридцать рыцарей и столько же слуг собирались выехать на забой дичи для собак и ловчих птиц. Эдуард улыбнулся этому энергичному шуму и ногтями поскреб шею своему коню, который в ответ фыркнул и бодро хлестнул хвостом.

За годы правления король обзавелся группой поборников, сопровождающих его в такие вот дни, когда солнце в погожем небе начинает пригревать – люди вроде Энтони и Джона Вудвиллов, сравнимых с государем если не по умению обращаться с соколами, то, во всяком случае, по неуемности.

Огромная птица Эдуарда сидела в колпачке на расписной подставке, поворачивая голову на каждый шум. Временами она издавала резкие клекочущие звуки. Правитель нежно провел по ее оперению – просто из удовольствия, а не оттого, что птице могло понравиться его прикосновение. Кречеты – неистовые, беспощадные убийцы, словно упивающиеся своей способностью доминировать и приводить в ужас уток, куропаток и зайцев, ныряя с безумной скоростью с высоты в тысячу футов и терзая добычу острым, как бритва, клювом так, что только пух вокруг поднимался столбом. Эдуард промурлыкал птице что-то ласковое. С ним она охотилась уже шесть лет и научилась распознавать хозяина по голосу – вот и сейчас, даром что под колпачком, кречет в ту же секунду повернул в его сторону голову. Забавно: не видит, а все равно поворачивает. На глазах у монарха птица щелкнула клювом и, казалось, вопросительно клекотнула. Она была не кормлена, и сердце Эдуарда забилось быстрее от соблазна дать ей волю взмыть в воздух.

Неожиданный стук копыт заставил его поднять голову – одна из лошадей туго натягивала привязь, отходя вбок в глубину конюшни. При этом она шало косила глазами, чем-то напуганная, и, чуя ее испуг, другие лошади тоже стали всхрапывать и бить копытами, будто в готовности защитить свой табун от угрозы хищников.

Пред раздраженным взглядом Эдуарда предстал жилистый сквайр: это он въехал на мерине, всполошившем всю конюшню. Подошедшего король не знал, хотя незнакомцам был заказан доступ даже к конюшням – что уж говорить о монаршей особе, приблизиться к которой значит навлечь на себя беду? Эдуарду нравилось делать вид, что его не интересует опека стражи, хотя в глубине души ему было приятно сознавать, что входящих перед допуском обыскивают. Он хмуро пронаблюдал, как незнакомец спешивается и опускается на одно колено. Поверх кожана и поддевы на нем были кольчуга и табард^[52], пропыленные не меньше, чем лошадь. Видно было, что прискакал гонец издалека, что лишь подтвердилось, когда он заговорил с раскатистым акцентом севера:

– Ваше Королевское Величество, меня к вам послал мой хозяин сэр Джеймс Стренджуэйс, шериф Йорка. Я обязан доложить о восстании ткачей в деревнях вокруг города, со смутой и беспорядками. Число бунтовщиков, Ваше Величество, слишком велико для того, чтобы быть подавленным людьми шерифа. Сэр Джеймс просит о подмоге в несколько десятков людей – шесть или восемь, не больше, – дабы те подоспели к нему на север. Именем короля шериф напомнил бы бунтовщикам, что не им решать, в каком размере платятся подати и каким законам до́лжно подчиняться.

Эдуард поднял брови и почесал щетину на щеках. Бороду он по весне состриг. Месяцы холода и темноты король провел в уединении Виндзора и Вестминстера, объедаясь и обпиваясь, отчего изрядно раздобрел. Эта мысль заставила его похлопать себя по животу – все это на глазах у ждущего гонца.

– Ступай на кухни и скажи, что я велел как следует тебя накормить, – сказал он наконец.

Не глядя на согнувшегося в поклоне, а затем проворно ускользнувшего посланца, монарх отрешенно поглядел на солнечный свет снаружи, не обращая внимания на людей, лошадей и шум. Смешливо фыркнув, он принял решение. Страна пребывала в мире. Зима уступала дорогу весне со всеми ее посулами.

– А наведаюсь-ка я в Йорк, – произнес Эдуард сам себе, сопроводив слова ухмылкой.

Он представил себе лица непокорных ткачей при виде – ни больше ни меньше – короля Англии, явившегося к ним верхом в сопровождении свиты. Зачинщиков, само собой, придется повесить или хотя бы выпороть, это уж как водится. А заодно поохотиться там в окрестностях, тем более что была задумка заставить кречета посостязаться с новым ястребом, которого братья Вудвиллы вырастили из птенца. Забава будет что надо, всем на радость – после того, как ткачи попрячутся по домам.

– Энтони! – позвал правитель.

Рыцарь, наблюдавший за прибытием и уходом гонца, с готовностью вскинул глаза. Вудвиллы вообще быстро откликались на зов.

– Да, Ваше Величество? – подал голос Энтони и склонил голову. Правое запястье и предплечье у него были толсто обмотаны (во время турнира треснула кость), и пальцы торчали из повязки красными колбасками.

– Как рука? – осведомился Эдуард.

– Все еще не срослась, Ваше Величество. Хотя, думаю, не век мучиться. Еще, даст бог, появится шанс искупить свою честь.

– Твое слово. Как пожелаешь, – сказал с улыбкой правитель. Руку Вудвиллу в ходе турнира сломал, собственно, он, так что принять будущий вызов подобало хотя бы из справедливости. – Жаль, что ты не сможешь нас сегодня сопровождать. Ну да ладно, вашего ястребка может запустить и твой брат – разницы особой не вижу. – Ханжески сочувственный вид поднятых бровей второго Вудвилла вызывал улыбку. – И вот еще что. Полагаю, что охота у нас пройдет несколько дальше, чем я изначально задумывал.

Эдуард оглядел участников охоты, что-то подсчитывая.